Московские тени стр. 133
в очереди к кассе в супермаркете после рабочего дня. Глупо, нереально; так в плохих фильмах и книгах только бывает. Или в очень хороших…
И эта девушка в странном платье, с распущенными густыми волосами, румяная, смешливая, была из таких. Она была самой такой. Она встряхнула его сильнее прошлых, она обожгла, и он пошел за ней, он не мог не смотреть на нее в полупустом зале молодежного ресторанчика. Ее нельзя было терять. Разум что-то внушал и хехекал, старался поднять, увести. Но на этот раз он был слаб и немощен. И теперь, сидя за столом, вращая в руке полупустой стакан, Андрей лихорадочно выискивал повод с ней познакомиться. «Была бы одна, была бы она одна», – вертелась, давила остальные одна и та же, совершенно никчемная сейчас мысль-мечта…
Почувствовав его взгляд, девушки стали оборачиваться, заговорили тише, на лицах появилась тревога. «Ну вот, за маньяка приняли».
А если взять и прямо так подойти к ней и представиться, и сказать, что она самая лучшая? Хм, смешно. Да его просто засмеют эти девушки. Наверняка. И он сидел, не в силах на нее не смотреть, и понимая, что чем дольше так сидит, тем меньше у него шансов… Сейчас решит, в самом деле, что это маньяк, шизоид, и всё. Шарахнется в сторону, сожмется, если он подойдет.
Андрей вышел на улицу. Закурил, огляделся. По пешеходному Климентовскому переулку медленно, расслабленно, как ходят в Москве лишь по утрам в выходные, двигались люди. Их было немного, на лицах выражение отдыха… Напротив багровела огромная, красивая, но запущенная, словно бы давно заснувшая и забытая, церковь, а под ней выстроились шеренгой киоски, палатки, тонары. «Куры-гриль», «Слоеные пирожки», «Крошка-картошка», «Цветы»… Женщина в цветочной палатке прыскала на розы водой из бутылки…
Он уронил сигарету, быстро подошел к палатке и, постоянно оглядываясь на дверь ресторанчика, выбрал семь чайных роз. Почему-то был уверен – она любит вот такие, мясистые, нарядные и одновременно строгие розы… Вернулся к двери.
Стоять на жаре, держа букет в напряженной руке, было небывало легко, даже радостно. И тогда, первый раз в жизни, наверное, люди вдруг вызвали у него сожаление: вот гуляют, отдыхают, у кого-то даже шарики, букетики, кто-то обнимается, слышится детский смех, и они думают, что им сейчас действительно хорошо… Если бы знали, каким сейчас, в эту самую минуту можно быть! И никто из них, из этих десятков и сотен, попадающихся ему на глаза, скорей всего, не запомнит именно этот день, это утро этой субботы; никто, кроме него.
Она не удивилась, увидев его у двери ресторанчика, – она словно знала, что он будет здесь, даже приостановилась, и одна из подруг, идущая следом, толкнула ее… Он шагнул к ней; он почувствовал, у него что-то произошло с лицом – оно стало огромным и светлым, губы расползлись. И она изменилась.
Девушки поняли и отошли. А может, они стояли тут же, но он их перестал замечать, не слышал смешки и шутки. Он говорил только ей, и говорил всё, что было нужно, то, что он хотел сказать уже давно, но не мог найти ту, которой нужно сказать. И она отвечала так, как, наверное, было нужно; она не делала вид, что смущается, удивляется, она не