На корабле полдень стр. 225
я еще скажу… потом.
Глава 11. Сержант дарит подаркиАвгуст, 2622 г.
Лиловая Башня
Планета Глагол, система Шиватир
Палата на двоих была оборудована – нет, не по последнему слову медицинской науки, а где–то по предпоследнему.
Я знаю в этом толк – ведь бывал и ранен, и тяжело ранен, а в госпиталях всегда есть время поупражняться в приметливости…
Обе кровати стояли изножьями к двери. (Кожемякин как–то говорил, в Большом Муроме такое расположение называют «покойницким», по понятной, в общем–то, причине, но в Конкордии, по–видимому, такого суеверия не было.) А между кроватями громоздились медицинские комбайны, разной степени запыленности мониторы, столы с неряшливыми остатками недоеденных завтраков и какие–то подозрительные коробки с запретительными надписями на фарси.
Там же, посреди этого бедлама, восседал, так сказать, медбрат.
Мое «так сказать» не просто так. Меньше всего ладный, плечистый и породистый манихей с внешностью отлично питавшегося пехлевана (не тот ли это Сиаман, о любовных похождениях которого поведал Сержант?) походил на труженика медицинского конвейера.
Борода по грудь.
Густые немытые кудри.
Одежда в стиле «одинокий ковбой», не то чтобы совсем уж грязная, просто далекая от всякого намека на стерильность.
Измазанные грязью вибрамы на зеленой подошве – в таких удобно ходить по осыпям.
А на шее – красный шарф из набивного ситца, такие я видел на многих учениках Вохура, они незаменимы в условиях сильной пыльной бури…
Сержант поприветствовал медбрата на фарси и представил ему меня.
Я не включал переводчик – ведь в этом вроде не было пока необходимости. Моих приватных запасов фарси хватило, чтобы понять: меня назвали «искренним человеком», «желающим больным добра».
Медбрат просиял – как видно заждался, пока его кто–то сменит. Он уступил мне свое кресло и энергично засеменил к двери.
Я наконец–то смог не торопясь рассмотреть людей, которые–то, по сути, и привели меня сюда, в эту обитель прикладного свободомыслия..
Тот, что лежал слева от меня, был вызывающе молод, у него было некрасивое худое лицо хронического хорошиста и тощее длинное тело несостоявшегося легкоатлета.
Он глядел на меня немигающим полумертвым взглядом. Вся его фигура выражала болезненную безучастность.
«Это Засядько… Артем», – догадался я.
А второй, тот, что лежал справа, ему было на вид лет пятьдесят пять, мирно спал, густо облепленный датчиками. Пожалуй, он годился мне в отцы.
Лицо папаши было бледным, припухшим и осунувшимся. Я бы даже сказал, у этого лица не было выражения – даже выражения сонной безмятежности. Его руки, мускулистые и густо оволошенные, как у гориллы, бессильно лежали на белом одеяле. «Это наверняка Дидимов–Затонский», – догадался я, припоминая данные из своего планшета.
– Вы тут располагайтесь, Саша… Поговорите пока с Артемом, – Сержант жестом указал на молодого. – Характер у него плохой, но в душе парень добрый и совестливый… Через пару минут он должен прийти в себя, ему только что вкололи пробуждающее лекарство… А я к вам через двадцать минут вернусь. У меня будет к вам, Шура, еще один важный, но, к счастью для вас, совсем короткий разговор.
С этими словами Сержант загадочно улыбнулся. В ту минуту он, согнувшийся как будто в поклоне, походил на хитрована–визиря из исторического романа о простодушном древнем правителе Мириде, его обожала моя возлюбленная Исса…
–