Наши в космосе стр. 626
кое-что, а практически все.
— Да нет, — успокоила Вера. — Все — это уж ты слишком. Так, знаете, советам дали власти побольше, кооперативов развели видимо-невидимо, говорить и писать разрешили все, что хочешь. А в остальном…
— Партия, я так понимаю, у руля? — осторожно поинтересовался Димка.
— Партия — наш бессменный авангард! — рубанула Вера чеканным лозунгом.
— А Комитет остался? — я спрашивал с замиранием сердца.
— А как же! Куда от него денешься?
— Ну, тогда все в порядке, — резюмировал я.
И мы все помолчали, как бы забыв, с чего начался разговор. Вспомнил первым, конечно, Моськин:
— Ну и при чем здесь эротическая служба?
— Скажешь тоже! Проведение в жизнь политики демократизации и гласности неразрывно связано с широким распространением и всемерным углублением сексуальной культуры народа. Нет секса — нет свободы. Вы что, Оруэлла не читали? Ах, ну да… так вот. Создана специальная комиссия по половому вопросу при Верховном Совете СССР и существует Госкомитет по эротике и сексуальной культуре. Сокращенно — Госкомсекс. Наша служба и подчиняется непосредственно Госкомсексу. Наша славная ЭСДК преследует две основных цели: охрана здоровья личного состава космофлота СССР путем обеспечения регулярных половых контактов; и — распространение сексуальной грамотности в соответствии с программой Партии.
Сказать, что я поверил ей, было бы неправдой, но почему-то мне очень хотелось ей верить. И я спросил без подвоха:
— А изучение языков входит в программу вашей подготовки?
— Конечно! И очень серьезное изучение, — ответила теперь уже Люба. — Ведь в дальнем космосе приходится иногда обслуживать не только советские экипажи. Перестройка — это еще и расширение международных контактов. Это — доверие и разоружение. Это — новое мышление, в конце концов.
— Ну, ладно, — улыбнулся Кеша, — хватит с нас лозунгов. Может, вернемся, все-таки к вашему концерту, а?
— О, разумеется! = — оживились девчонки. — Только еще один вопрос. Теперь уже с нашей стороны. У вас выпить есть что-нибудь?
— Вообще-то нам не положено, — начал было нудить капитан.
— Нам что ли, положено? — со странной грустью усмехнулась Вера.
И Кеша сказал:
— Брось, Никодим. У нас же на пятом складе — полный стеллаж. Ответственность беру на себя.
— Да что там у нас на пятом складе? — грустно махнул рукою Димка. — Скотч ординарный, армянский бренди, спирт фомальгаутский, да одна всего колбасина альдебаранского крепкого с золотой крошкой. Для дам — практически ничего.
Но девчонки вдруг буквально завизжали от восторга:
— Ни фига себе! Ура! Живем, чувихи! Сегодня трескаем коньяк и виски!
— А чегой-то вы так радуетесь? — с нехорошим подозрением поинтересовался я. — Алкоголички, что ли?
— Дураки! — закричала Надя, словно мы были знакомы уже тыщу лет. — Сами вы алконавты! Что
б вы понимали! Ведь перестройка — это плюс ко всему еще и сухой закон. Ну, не абсолютный конечно, но тем не менее…Во всем советском космосе спиртного сейчас днем с огнем не сыщешь. Ой, мальчики, налейте хоть по маленькой! Душа горит! И мы вам такое покажем! Как никому! Как нигде! Мало не покажется…
И они показали.
Описывать, как их великолепные платья в результате виртуознейших движений рассыпались на лоскуты, ленточки и перья? Как потрясающе постепенно это происходило, как они доводили наше возбуждение до невозможного, звенящего предела, всякий раз обнажаясь не полностью, оставляя полоску, треугольник, звездочку вожделенной тайны? Описывать это? Или описывать их