Не успеть стр. 19
А вы, значит, решили обойтись без самолета?
Я промолчал.
– Негоже, уважаемый доктор, негоже. В такое время покидать страну. Бросать! Когда каждый порядочный человек на счету! А семью, значит, сынишку трехлетнего, значит – под колеса локомотива истории?
Я промолчал.
– Карьеру вы сделали. Зарабатываете для гуманитария неплохо, да и жена, врач, кое-что в клювике приносит. Не бедствуете. У начальства на счету на хорошем. Мы вам никогда никаких препон не чинили – в симпозиумах участвуете, защищаете честь отечественной науки… Что вам не нравится? Пора перебеситься, пора!
– Не нужен я никому, – вдруг сказал я. Он даже крякнул.
– А вы, батенька, что думали? Конечно, не
нужны! Не те времена, чтобы сидеть в башне из слоновой кости! Изящными искусствами страну не накормишь. Но представьте, вынесет вас куда-нибудь, где вам ухитрятся найти применение! Статьи-то ваши переводят, стажеры ездят благоговейные… письма такие пишут – зачитаешься! Хотя, между нами говоря, я думаю, просто с жиру бесятся… не могу я себе представить, чтобы нормальный здоровый человек всерьез интересовался, извиняюсь, социоструктурной этикой… Но, скажем, найдут. Это ли нам не плевок? Пишите здесь! В стол пишите, побольше, чтобы груды начатых разработок лежали, черт возьми, может, и пригодятся! – он разгорячился, видно было, что говорит о наболевшем. – Малевич полвека в запасниках гнил – а теперь выставки, выставки, валюта стране! Булгаков, когда помирал, не всем даже почитать мог дать свой гениальный роман – а глянь: на все языки мира переведен, вон она, советская литература, какая, – не Фадеев проспиртованный! Или этот… ну, первый в мире словарь крючков каких-то восточных составил… расстреляли его случайно как японского шпиона, но нынче-то сорок мировых университетов на его пыльные тетрадки молятся! А вы?! Вам все при жизни подай, на блюдечке, как зарплату! Негоже!
– Булгакова жена любила, – сказал я, – Она его рукописи берегла. Она по редакциям ходила…
– Ну, тут уж что можно сказать, – он развел руками. – Романтическая натура, до революции воспитана. А может, он просто, извиняюсь, как мужик покрепче вашего был? Вы витаминов побольше ешьте… чем на крылышки-то соки тратить. Коньячок тоже помогает – грамм пятьдесят перед… ну, перед.
– Ох, не травите душу, Александр Евграфович. Что ж я, нарочно, что ли? Вам ли незнать, что это болезнь…
– Болезни лечить надо, Глеб Всеволодович.
– Надо, – согласился я. И вдруг сорвался: – Да я бы черту душу заложил, чтоб отстричь этот горб!.. Вы что, не понимаете?! Душу бы!.. – у меня перехватило горло. День был слишком тяжелым – нервы рвались, и опять, как кислотой, подступившими слезами прожигало глаза изнутри.
Он помедлил.
– Ну что ж, это ответ. Значит, я не ошибся в вас.
– Дайте закурить.
Он протянул мне широкую, сверкающую синевой и золотом пачку «Ротманс». Дал огня.
Мне тоже захотелось сидеть непринужденно, развалясь, с сигаретой в расслабленной руке. Этот срыв был непереносим, унизителен. Но сигарета не помогла, тряслась в воздухе вместе с пальцами, и дым шел не свечой, а робким барашком. Только голова закружилась еще сильнее.
– Думаю, мы сможем вам помочь, – сказал Александр Евграфович.
– Каким же это образом? – спросил я холодно, кинул ногу на ногу и попытался расслабиться. И опять непринужденной позы, подобавшей беседе двух равных, не получилось – я забыл про горб; он уперся в спинку