Несерьезная книга об опухоли стр. 97
все испортить. Я понял, что на мне лежит глобальная ответственность!
И тут случилось неожиданное: я занервничал. Не могу полностью объяснить причину тревоги. Видимо, испугался самого выбора. У меня не было сил выбирать. Но сама мысль о выборе, как разгоряченная смола, капала в мозг. Засну – значит, все работает, нет – навсегда превращусь в овощ. Сказка про Золушку…
«Только бы уснуть», – думал я. Нервозность превратилась в нарастающую тревогу. «Засыпай же! Представь лица друзей, освещенные костром как на портретах Рембрандта. Оживи их. Услышь треск костра, гитару». Не получается.
Аудиоплеер в наушниках читал Булгакова.
Меня окружали какие-то противные геометрические фигуры. Мне всегда казалось, что «трапеция» – на самом деле никакая не фигура, а безобразное жирное насекомое, склизкое, ползающее, с усиками. «Трапеции» ползали везде. Мерзкое чувство. В груди что-то вспенилось, поднялся океан.
«Я же принял мощный антидепрессант, почему я нервничаю?» И от этих мыслей нервничал еще больше. Уже полчаса не сплю. Час. Ну, засыпай! Становилось страшно. Чувство юмора не помогало. Я сходил с ума. Хотел повернуться на бок, не получилось. Не было сил даже повернуть голову.
Два часа не могу уснуть! Оцепенение тела, оцепенение комнаты, оцепенение планеты. «Господи! Никогда до конца не верил в тебя, но ощущал твое живое присутствие в человеке и на земле. Господи! Сделай так, чтобы я не умер. Услышь меня. Мне страшно. Да, я, Кирилл Волков, я всех учу, как преодолеть страх, и мне теперь самому безумно страшно. Страшно! Кто научит меня?» Но Бог молчал. Молчал, черт побери! Путались цитаты, все сливалось в единую тьму. Надо было попробовать медитировать, но я не догадался. Да и сил не было.
Почти четыре часа лежу. Как же так? Страх, животный, какой-то физиологический склеил всего меня, залил горло. «Господи, иже еси на небеси, да святится имя твое, да пребудет царствие твое…» Как там дальше? Забыл. Нет сил дотянуться до ноутбука и все записать. Структурировать, выговорить, освободиться.
Лечу куда-то. Сердце колотится, опухоль пульсирует. Не могу так больше. Не могу! «Ошпарится последним светом ночь…» – почему-то вертится в голове. Если позову маму, что изменится? Я знаю, что умираю. Я даже не могу продиктовать последнюю волю: я бы сказал, где находятся книги про гениев, о Набокове, про опухоль.
Нервная система сходила с ума. Адреналин. Страх. «Ошпарится последним светом ночь, И, словно потом, мглою тьма облепит, Мне душно, мне ее не превозмочь…»
Откуда эти глупые стихи? Мои. 9 класс…
Я впервые почувствовал, что завтра я – «инвалид», мама будет меня, лежачего, кормить из ложечки. Нет больше сил. Позвонить маме? Я представлял, как мое «полупарализованное» тело (я больше не мог сопротивляться словам) будут кормить, укутывать, поворачивать, для меня настанет одна вечная слепота, я буду такой слабый, что не смогу открыть глаза… Сейчас-то я понимаю, что человек гораздо сильнее, чем сам о себе думает. Он – богатырь, но не знает об этом. И я не знал…
Почему-то вспоминал эссе из своей книги про гениев (Киплинга):
«И настала ночь.
Был день. Но настала ночь. Хотя птицы щебетали, английское туманное солнце чувствовалось кожей (не сравнить с любимым жарким индийским небом). И настала ночь. Тьма бросалась под ноги, клубилась, шептала что-то, валила предметы, сгущалась в виде вещей, разговаривала