Неужели это я? стр. 132
же самый номер и не возражал, когда вечером к нему в постель скользнула Маргарита. Однако обнимая ее, Филипп вспоминал Санди, и ему не столько хотелось вновь оказаться с Ди, сколько свести знакомство с загадочной Мелисандой.
Санди не напоминала себе ни валькирию, ни фею.
— Сдувшийся шарик, — констатировала она, вернувшись домой и посмотрев на себя в зеркало: осунувшееся лицо, несчастные глаза.
И хотя она не собиралась сдаваться, после подъема, к сожалению, неизбежно наступает спад. Ей ничего уже не хотелось, все раздражало, и больше всего то, как бездарно она распорядилась долгожданным отпуском. Махнуть, что ли, куда-нибудь с горя? Но и идти никуда не хотелось, а хотелось лежать ничком на кровати и реветь в голос от щемящей жалости к себе, неудачнице, которая всегда остается на бобах.
Раздражало, угнетало обещание позировать Кремеру. Позировать! Смешно сказать! С опухшими от слез глазами-щелочками? Да зачем мне вообще это нужно? Ради чего?
Вспоминая свой визит к Кремеру, ничего, кроме неловкости, она не испытывала. Сплошные нелепости: ее появление, переодевание, Филипп со своей девицей... Сколько Санди ни думала, она не могла понять, зачем он это сделал. И опять принималась плакать. Чем я заслужила такое унизительное оскорбление? За что? Все казалось гадким, отвратительным сном.
Санди пролежала в постели день, потом второй. Ревела, пила снотворное, спала, опять ревела. Взглянув в зеркало на свое опухшее лицо, пришла в ужас: еще день, и глаз не останется вовсе. Приняла контрастный душ, подкрасила глаза, припудрила нос и, решив, что пора возвращаться к нормальной Жизни, вышла прогуляться.
На Монмартре кипела жизнь, которая туристам кажется вечным праздником. Еще бы! Даже в самой маленькой овощной лавчонке витрина была произведением искусства, а создавались эти шедевры каждый день заново. Санди всегда восхищало неустанное трудолюбие одних, которое для других оборачивается праздником. Она поздоровалась со знакомой цветочницей и полюбовалась ее изящными букетами.
Мои герани, конечно, куда грубее, но зато жизнерадостные, жизнестойкие и
жизнелюбивые. Я забросила их на целых три дня, а они выдержали. Буду брать с них пример! И Санди высоко подняла голову.
Она спустилась с Монмартра и пошла по бульварам. Они вторглись в тесный черно-серый каменный Париж в девятнадцатом веке и казались горожанам насильниками, узурпаторами. Потом опушились плакучими ивами и каштанами, спрятали в своей тени узорные чугунные скамейки, стали прибежищем многих поколений влюбленных и их трогательных воспоминаний, а также хранителями духа прошлого века — прекраснодушного, чувствительного, многоречивого.
Домой Санди вернулась совсем в другом настроении, не слишком веселом, но вроде примирившаяся с тем, что произошло. Нужно привести в порядок нервы и браться за работу, вот и все.
Завтра я все-таки съезжу к Кремеру, верну рукопись, объясню, что позирование слишком тяжелый труд, который не по мне. Впрочем, он и сам это прекрасно понимает. Его просьба — следствие все того же нелепого спектакля, который мы так внезапно разыграли. Но теперь мы снова на твердой реальной почве, снова трезво смотрим на вещи, и нам обоим ясна очевидная нелепость произошедшего.
Расставив все по местам, Санди почувствовала облегчение.
Поль давно уже не вскакивал с первыми лучами солнца, чувствуя будоражащий кровь запах краски и зуд в руках. Он обошел весь дом, придирчиво ища комнату, которая станет его мастерской.