Неужели это я? стр. 225
благодатную женскую природу — терпеливую, вникающую, готовую к сотрудничеству, потому что совсем по-другому ощущала теперь и себя. Она принадлежала Полю и была любима, вся целиком, душевно и телесно, до последней клеточки. И этой удивительной уверенности не могло ее лишить уже ничего — что бы ни случилось, что бы ни произошло.
Только теперь Санди понимала, как не любили они друг друга с Филиппом, как эгоистично занимались собой. Она не сомневалась, что сумеет все ему объяснить и он поймет правильно. Пусть не сразу, но поймет. Она ждала, что Филипп позвонит, сама несколько раз звонила ему, но так и не дозвонилась. А ей хотелось встретиться с ним в кафе, поговорить. На безмятежной глади теперешнего существования Санди эта недоговоренность была единственным пятном.
Она с удовольствием улеглась в постель, наслаждаясь покоем, взяла томик Верлена, сегодня ей хотелось его певучих пронзительных стихов. Внезапно она услышала звук отворяемой Двери: Филипп приехал, и приехал без звонка. Странно. Обычно он ее предупреждал, интересовался, совпадают ли их планы на вечер.
Санди стала искать халат. Они поговорят в гостиной, ей совсем не хотелось, чтобы он входил к ней в спальню. Но она не успела — Филипп вошел и уселся на кровать. Он явно посетил очередное торжество.
Заметив укоряющий взгляд Санди, Филипп завелся с пол-оборота:
— Ты! Ты! Я знаю, что ты любовница Кремера!
Санди обуял безудержный смех. Все выглядело так комично: Филипп в вечернем костюме, она в ночной рубашке, и эта сцена ревности. Санди хохотала и никак не могла остановиться, а Филипп с нарастающей злобой смотрел на нее.
Веселило Санди и то, что Париж оказался не больше Валье — сплетни в нем распространяются даже быстрее, что Филиппа, который и не вспоминал о ней в вихре своей светской жизни, вдруг так переполошила эта новость. Но все-таки она совладала со своим нелепым смехом, встала, надела халат и прислушалась к тому, что говорил Филипп.
А он возмущенно и патетически разоблачал двуличие, разъедающее жизнь, предательство, обман, измену. Санди была совершено согласна и поэтому молчала.
Выведя на чистую воду порок, Филипп перешел к восхвалению наивного простодушия, непосредственности, бесхитростности. Санди выслушала панегирик с тем же вниманием, даже села в кресло, чтобы с комфортом вникать в похвалы добродетели. Мало-помалу она поняла, к чему сводится пафос речей Филиппа: воплощением порока была она, Санди, а воплощением добродетели — Маргарита Дюваль. Филипп бежал порока и стремился к добродетели. Санди и с этим была согласна и снова промолчала.
Еще она узнала немало интересного для себя лично: во-первых, о премьерном показе фильма Треньяна. Наверное, и у нее в почтовом ящике лежит приглашение. Как это она не удосужилась туда заглянуть? И, во-вторых, о том, что к Полю
Кремеру вернулась жена, которая взяла на себя издание его рукописей...
— Погоди, Филипп! Для начала прими мои поздравления с успехом! Я так рада, что фильм получился! А ты вспомни, с чего все начиналось.
Санди смотрела на него доброжелательно и ласково. Еще миг назад Филипп несся во весь опор на своем подстегиваемом гневом и яростью обличительном коньке и вдруг остановился, опешил, а потом и устыдился. Конечно, своим успехом он в немалой степени обязан Ди. А он о ней