Незнакомцы в поезде стр. 26
лето такой, когда солнце только начало накладывать загар на ее лицо, поэтому кожа сейчас по пигментации была близка к цвету ее волос. Скоро ее лицо станет темнее волос, но Гаю она больше нравилась такая, как теперь, словно изделие из белого золота.
Энн повернула к нему голову с самодовольной улыбкой: она видела, что он неотрывно смотрит на нее.
— Представляю, чего тебе стоило пойти на это, Гай.
— Что об этом говорить…
Ее улыбка замерла, к ней примешались растерянность, даже беспокойство.
— Надо же, отказаться от такого большого дела, — произнесла Энн.
Гай почувствовал легкое раздражение. В конце концов, что сделано то сделано.
— Я просто
ненавижу ее, — спокойно сказал он.
— Ненависть — плохое чувство.
Гай нервно вскинул руки.
— Я ненавижу ее за то, что вынужден был рассказывать тебе обо всем этом, вместо того чтобы просто гулять с тобой.
— Гай, что ты говоришь!
— Она вобрала в себя всё, что достойно ненависти, — продолжал он, глядя прямо перед собой. — Иногда мне кажется, что я ненавижу всё в мире. Ни приличий, ни совести! Вот таких люди имеют в виду, когда говорят, что Америка никогда не повзрослеет, что Америка поощряет низкие нравы. Она из того типа людей, которые ходят на пошлые фильмы, подражают им, читают амурные журнальчики, живут в бунгало, погоняют мужей, чтобы те зарабатывали побольше денег и чтобы покупать и покупать в рассрочку, рушат семьи соседей…
— Хватит, Гай! Ты рассуждаешь сейчас по-ребячески! — сказала Энн и слегка отшатнулась от него.
— …И мне тошно от того, что я когда-то любил ее, — закончил Гай.
Они остановились, глядя друг на друга. Он должен был сказать эти неприятные вещи, сказать то, что сказал. Ему хотелось страдать от неодобрительного отношения Энн и, может, от того, что она развернется и оставит его одного. Пару раз так уже случалось, когда она не могла его урезонить.
Энн произнесла сдержанным и лишенным эмоций тоном, который пугал его, потому что он боялся, что после этого она уйдет навсегда:
— Иногда мне верится в то, что ты еще любишь ее.
— Прости меня, — с улыбкой сказал Гай, и Энн оттаяла. Она снова подала руку, как бы просительно, и он взял ее.
— О, Гай! Если б ты повзрослел!
— Я где-то читал, что в эмоциональном плане человек не взрослеет.
— Взрослеет. Мне всё равно, что ты читал. Я докажу тебе это, если у меня не останется забот поважнее.
Гай вдруг успокоился.
— Ну и о чем мне теперь думать? — тихо спросил он несколько капризным тоном.
— О том, что ты никогда не был так близко к освобождению от нее, чем сейчас — о чем же тебе еще думать?
Гай поднял голову. На здании светилась огромная розовая надпись, ему вдруг захотелось спросить Энн, что она означает. Ему захотелось также спросить ее, почему всё становится легче и проще, когда он рядом с ней, но гордость удерживала его от этого вопроса — все равно он будет риторическим, Энн не ответит на него словами, потому что ответ — это сама Энн. Так было с той поры, когда он впервые встретил ее в тусклом освещении первого этажа нью-йоркского Института изящных искусств. В тот дождливый день он притащился туда и обратился к единственной фигуре