Николай I Освободитель. Книга 5 стр. 11
бы увеличить скорость строительства железной дороги на примерно 150 километров в однопутном выражении.
Именно в новые уральские заводы я вкладывал все поступающие от Клондайкского золота доходы. К сожалению, на практике куда более скромные, чем об этом писалось в газетах.
В связи с тем, что теперь мы прибывали в Москву на поезде, членам коронационного комитета пришлось мудрить с церемонией въезда императора в город. До этого с этим было проще: государя встречали еще на окраинах почетным караулом и пушечной пальбой, теперь же процедуру пришлось переделывать и перемещать на московский вокзал, где места для артиллерийской батареи просто не нашлось. Впрочем, и так получилось достаточно мило: возле поезда нас встречали заранее перевезенные в Москву гвардейские полки, оркестр играл марши, а толпа простого люда, пришедшая посмотреть на прибытие императора, казалось, заполонила привокзальную площадь от края до края.
Заселились на этот раз в Елизаветинский дворец, который по такому поводу последние три месяца усиленно приводили в порядок. Все местные церемонии были за многие годы выверены до крайности и полны символизма. Так, считалось, что «будущий» царь — вообще-то я им считался с момента отречения брата и для этого короноваться не требовалось, но тут был важен символизм — не должен занимать Кремль, олицетворяющий верховную власть в государстве до собственно коронации.
Следующие две недели были наполнены различными приготовлениями. Неожиданно, за время, проведенное в Москве в подготовке к коронации, я достаточно близко сошелся с митрополитом Московским и Коломенским Филаретом. Это был достаточно молодой еще мужчина сорока шести лет, относительно широких взглядов на общественную и религиозную жизнь. В первую очередь митрополит был известен своим переводом Священного писания с церковнославянского языка на современный русский, за что Филарета порой называли православным протестантом.
Вообще верхушка клира Русской православной церкви представляла собой в эти времена тот еще серпентарий. Епископы пытались лезть в политику, продвигать свои идеи, влиять на кадровые вопросы. Очень четко я прочувствовал этот момент после снятия Голицына с должности обер-прокурора. Александр Николаевич, как после оказалось, держал всю эту епископскую камарилью в определенных рамках, не позволяя их активности пробиваться выше к самому императору. После же смещения Голицына выяснилось, что в заговоре против обер-прокурора участвовали как минимум два епископа — Фотий и Серафим. Причем если второй старался совсем уж нагло в политические дела не лезть, то первый в какой-то момент буквально завалил меня письмами с советами по кадровой политике и государственному управлению. И ко всему прочему советы эти были максимально ретроградного и реакционного характера, то есть направлены против того, чем я занимался последние тридцать лет. Совсем отбитый человек оказался.
Пришлось показать кто в доме хозяин и назначить этого самого Фотия главой свежесозданной — давно по правде говоря нужно было это сделать — епископской кафедры Александрова-Тихоокеанского. Епископ подобной шутки не оценил и еще несколько месяцев добивался пересмотра решения, пока ему впрямую не пригрозили лишением сана. Только тогда он изволил отправиться на новое место службы и перестал досаждать мне своими советами.
— Мне нравится идея издания церковных книг на русском языке, — мы сидели в чайной комнате Елизаветинского дворца, куда Филарет приехал дабы обсудить подробности коронационной церемонии.
— Боюсь, для этого уже поздно, ваше величество, — пока я