Ночные дороги стр. 121
движения тщательно одетых сутенеров и проституток, которые приходили сюда, как животные к водопою. Федорченко молчал, подперев руками голову. Потом он сказал одно слово:
— Тяжело.
— Почему?
Он поднял на меня свои тревожные глаза — и мне показалось на секунду, что на меня смотрит какой-то другой человек, которого я никогда не знал и который не имел ничего общего с Федорченко.
— Я все думаю о том же, — сказал он, — о том самом, помните, о чем я вам говорил на Елисейских Полях. Вы тогда не хотели мне отвечать.
— А, помню. Но я думаю, что на эти вопросы ответов не существует, а может быть, не существует и вопросов.
— Хорошо, — сказал он. — Вот вы открываете, скажем, магазин. Вы знаете, зачем вы это делаете: чтобы заработать деньги и прожить. Правда?
— Да
— Теперь другое. Вы живете — это же сложнее, чем торговать в магазине, и более важно. Правда?
— Правда.
— Зачем вы это делаете? Я пожал плечами.
— Если владелец магазина находит, что торговать не стоит и что деньги вообще ерунда, — то он магазин закроет, а сам уедет, допустим, рыбу ловить. А если вы не знаете, зачем вы живете, что тогда делать? Что делать? повторил
он. — Ну, хорошо, вот я напиваюсь каждые два дня и тогда ничего не понимаю. Но это же не выход из положения.
— Плохой выход, во всяком случае.
— Я хочу знать, я хочу, чтобы вы мне объяснили. Во-первых: зачем я существую на свете? Во-вторых: что будет со мной, когда я умру, и если ничего не будет, то на кой черт все остальное?
— Что именно?
— Все: государство, науки, политика, Сюзанна, коммерция, музыка особенно музыка. И зачем небо над головой? И зачем вообще все? Ведь не может быть, чтобы все было зря?
— Я не знаю, что вам ответить.
— А зачем погиб Васильев? Я все время думаю об этом.
— Это, конечно, катастрофа. Но не забывайте, что он был сумасшедшим.
— Вы думаете?
— Уверен.
— Да, но если нет Бога, государства, науки и так далее, то это значит, что сумасшедших тоже нет.
Меня удивляло не только то, что он говорил об этих вещах, но и то, как именно он говорил. До сих пор его разговор касался исключительно вопросов материальных, и вот впервые та гибельная абстракция, перенести которой он был не в состоянии, вдруг овладела его вниманием. Она проникала в него, отравляя его незащищенное сознание, и победить это было в тысячу раз труднее, чем голод, или болезнь, или непосильный физический труд. Он все сделал, не поднимая головы, потом опять заговорил медленным и низким голосом:
— Я недавно перечитывал Евангелие.
Я кивнул головой.
— Там мне запомнилось одно место.
— Какое?
— "Придите ко мне все труждающиеся и обремененные и Аз упокою вы". Значит, ответ на все где-то есть.
Он опять посмотрел на меня, и мне снова показалось, что я встречаю взгляд каких-то человеческих глаз, которых я до этой ночи не видел. Это впечатление было так сильно и явно, что мне стало не по себе. Это было похоже на