О музыке. Лекции и интервью стр. 320
новые образы, которые не только волнуют нас сами по себе, но и открывают новые пути к восприятию. Ранние акварельные импровизации Кандинского и супрематические рисунки Малевича не только передают образы в измененной перспективе – в первом случае мир рассматривается под микроскопом, во втором предстает словно в аэрофотосъемке, – но в дополнение к этому эти обезоруживающе свободные, словно бы случайные образы наполнены ощущением глубокого и необратимого изменения сознания. Вместо того чтобы держать зеркало перед природой, новое искусство изготавливает линзу, сквозь которую можно увидеть природу в радикально иных перспективах.
Подобным же образом миниатюры 1910-х годов Веберна, Шёнберга, Стравинского, Равеля и других содержат радикальный сдвиг в слуховом восприятии, вызванный звукозаписью. Как и в случае фотоаппарата, влияние новой технологии на музыкальное искусство имеет и поверхностные аспекты. Например, фольклористы активно использовали фонограф в качестве «альбома с набросками»: они записывали народные мелодии и затем вольным образом перерабатывали их в «искусство». Однако в силу своей гораздо большей интенсивности выражения – и явного отсутствия фольклора – креативный импульс, лежащий в основе таких сочинений, как «Побеги сердца» Шёнберга, «Три стихотворения из японской лирики» Стравинского или оркестровые пьесы Веберна принадлежат, как по временным рамкам, так и по утонченности инструментальной обработки, интуиции более глубокой, чем просто любовь к хайку.
Эта интуиция выходила за пределы своего медиума и всё же была обусловлена им. В начале ХХ века запись на фонограф всё еще воспринималась чудом. Звук, как правило, получался слабым, с примесью шумов и недолговечным: но даже в таком виде он породил музыку экономного жеста и утонченной интимности выражения. При этом эмоциональная нагрузка всё же сосредоточилась в идее, что этот наиболее эфемерный способ человеческого самовыражения можно хранить и воспроизводить в любое время по желанию. Эта простая идея имела огромные последствия как для будущего музыкального развития, так и для классико-романтических симфонических ценностей. Формальные критерии, прежде считавшиеся абсолютом: повторение и обобщение, вопрос и ответ, логическая целостность формы первой части, – вдруг стали казаться симптомами человеческих ограничений слухового восприятия и памяти.
Звукозапись показала возможности нового понимания интимности и тонкости выражения. Повторное прослушивание записи сделало возможным концентрированное высказывание, которое больше не было необходимости повторять в критические моменты или развертывать в логической последовательности в темпе самого медлительного слушателя. Четырехминутная пластинка была экономна, а благодаря записям голосов известных людей и «звуковых картинок», сочетающих музыкальные и естественные звуковые эффекты, породила новую художественную свободу – имитировать атональные обороты человеческой речи и комбинировать музыку и шум как равные элементы в новой форме аурального искусства. Высшая логика симфонического развития, стремление использовать большое количество музыкантов и божественное право общепринятой диатоники внезапно перестали быть единственным законным выбором.
Композитор Варез рассматривал свою деятельность как важнейший вклад в гуманитарное знание. Он бросил вызов приличиям и представлениям современного ему общества, которое отказывало композиторам в тех же правах и субсидиях, как ученым или инженерам в области акустики и коммуникации. Сотрудничество, которое Варез хотел установить с компанией Bell Telephone Laboratories в 1930-е годы, – вполне осуществимое и полезное, как доказал дирижер Стоковский в знаменитой серии экспериментов по стереофонической и многоканальной записи, – было, наконец, реализовано в 1970-е годы Булезом. Он организовал в Париже исследовательский институт, где композиторы, исполнители, ученые и инженеры участвовали в общей программе по развитию музыкальной и акустической