Обещание нежности стр. 74
не поделаешь. Эту оценку придется снизить. Вот и снизим ее — по справедливости.
И, хитровато взглянув на свою заместительницу, этот опытный управленец, давно заматеревший в битвах со всякими проверяющими инстанциями, прибавил:
— Кстати, в этом случае аттестат не будет выглядеть таким уж безоблачным, как вы опасались. И никто из управления образования не сможет упрекнуть нас в «пропаганде учеников, чьи родственники отбывают заключение»…
Так и получилось, что на выпускном своем вечере Павел Сорокин получал аттестат не среди первых отличников, на что вполне мог бы рассчитывать по результатам выпускных экзаменов, а почти в конце классного списка. Он вышел на сцену за аттестатом в компании тех ребят, чьи школьные «подвиги» неизбежно вслух припоминались учителями (правда, ради такого дня не злобно, а мягко и с юмором), намекавшими, что «вот если бы ты захотел взяться за ум, лучше вел бы себя, то был бы о-го-го! А так…»
Нельзя, однако, сказать, чтобы Павлик явно был этим расстроен. У директора и классной руководительницы сложилось твердое ощущение, что он даже и не заметил, какое именно место занял в негласном рейтинге выпускников этого года. Ни разу не пригласивший на балу потанцевать девочку, без улыбки встречающий шутки школьной команды КВН, подготовившей к выпускному отличную программу, молчаливый и сумрачный, он казался совсем чужим на этом празднике, и иногда на его лице появлялось мучительное выражение, свойственное обычно людям, силящимся вспомнить, что именно они делают в этом месте и в это время.
Сам того не ведая, Павлик повторял на школьном выпускном вечере судьбу Наташи Нестеровой. Он тоже оказался здесь абсолютно один, без родных; только у него был болен не отец, из-за которого в школу не смогла прийти мама, а совсем напротив, в очередном опьянении дома лежала мать, и отец дежурил при ней, не решаясь оставить ее одну. Однако, чувствуя себя одиноким и заброшенным, он все же не сердился на родителей, потому что по-настоящему любил их и готов был простить им не только пустячное, с его точки зрения, отсутствие на выпускном балу, но и куда более серьезные вещи.
Кстати, прощать ему было что: его мать совсем опустилась за эти годы. Вся ее жизнь свелась к лихорадочному ожиданию из тюрьмы сына, до возвращения которого, по ее расчетам, оставалось около года. И одна только бутылка, по нетрезвому Наташиному разумению, способна была помочь скрасить это тяжелое, тревожное ожидание. Правда, до состояния деклассированного элемента ей было все еще далеко; семья Сорокиных каким-то невероятным образом умудрялась даже скрывать прискорбный факт ее пьянства почти от всех знакомых. Максиму Сорокину с помощью прежних связей удалось выбить ей легкую группу инвалидности — что не так уж сильно грешило против истины и закона, поскольку Наташино здоровье действительно сильно пошатнулось, — и, таким образом, она могла на законных основаниях нигде не работать и даже получать мизерную пенсию.
Все домашнее хозяйство, все неизбежные тяготы быта — такие незаметные, когда семья благополучна и дружна, и такие горькие, когда в ней нелады, — теперь тащили на себе ее верные мужчины. Отец при этом много работал, а сын уже подрабатывал, не бросая школы, на одном из ближайших автосервисов. И всем троим казалось, что вот это, зыбкое и странное, то, что происходит у