Обещание нежности стр. 81
бредом, он не понимал, зачем Павлику нужно копаться в этой старой истории через столько лет, но не прислушаться к любимому сыну в такую минуту он не мог. — Он скоро вернется, Андрюха наш, ему скоро срок выйдет… Ты о себе думай, сыночек. Это сейчас самое важное!
Но Павел только морщился, понимая, что объяснить что-либо отцу, не вдаваясь в опасные подробности, он не может, а значит, надо убедить его вне логики, вне любых объяснений. Суметь убедить просто потому, что отец его любит.
— Андрей не вернется сам, папа, — горько и уверенно говорил он. — Он не в школе, он где-то работает, далеко, на море, в каком-то странном дельфинарии… я это знаю. Не спрашивай меня откуда, просто знаю — и все. Выясни, где он, найди его, верни домой. Это все, что мне нужно. И маме тоже. Только ты теперь можешь помочь всем нам. Помоги Андрею, спаси его. И тогда и нам с мамой тоже будет легче…
Он сказал отцу почти все, что знал, все, что было нужно тому для нелегких поисков. И Максим Сорокин пошел по следу с отчаянием хорошей гончей, выпущенной на последнюю охоту. Он чувствовал себя человеком, которому не на что больше надеяться и совершенно нечего в жизни терять. Да, собственно, он и был таким человеком. Любимая жена все еще находилась в больнице, и, хотя врачи больше не опасались за ее жизнь, они сразу предупредили Максима, что период реабилитации будет долгим, а посещения к ней будут позволены не чаще, чем три раза в неделю. Любимый сын был в тюрьме, и последнее, о чем он просил отца, — найти старшего брата, непутевого, странного, но такого нужного и ему, и матери. Так неужели же он, Максим Сорокин, не сделает все возможное, чтобы выполнить просьбу сына?… Вопрос этот выглядел для него чисто риторическим.
Первым шагом отца был поход по всем присутственным местам, связанным с приговором четырехлетней давности. Очень скоро начали выясняться вещи, заставившие его иными глазами посмотреть на судебное дело старшего сына и подтвердившие для него правомерность подозрений Павлика. В бумагах действительно был найден документ, подписанный когда-то родителями по поводу психических отклонений, замеченных ими в поведении сына. Но ни в одном из психиатрических заведений, входящих в пенитенциарную систему страны, следы Андрея Сорокина обнаружены не были. А любые робкие расспросы Максима о специальной школе, куда мог попасть подросток, совершивший такое преступление, наталкивались на полное непонимание со стороны его собеседников — на отца смотрели, как на сумасшедшего, поверившего в сказки какого-то случайного знакомого, обещавшего немыслимую в таком деле помощь.
«Нет, разумеется, «отмазать» вашего сына от ответственности вообще было бы можно, — разъясняли Максиму особо добродушные знакомые из правоохранительных сфер. — И не таких преступников, как ваш Андрей, за деньги сухими из воды вытаскивали. Но чтобы при этом с вас добрый дядя не взял ни копейки?… И суд по всем правилам? И документ о недееспособности? А потом еще и какая-то специализированная школа, в которой не дозволена даже переписка?… Нет, как хотите, а это уж чересчур. Это совсем неправдоподобно».
Вторым шагом была обстоятельная беседа с Петром Николаевичем, директором школы, — на ней особенно настаивал Павлик перед разлукой с отцом. «Интересные тогда были у Котова