Обреченный на смерть стр. 7
Прикоснувшись рукой, убедился, что теплый камень. Хмыкнул – печь, и топится она по-белому, на то похоже. Дым ведь, зараза такая, во все щели пролезет, как их ни заделывай, и потолок был бы не в пятнах копоти, а в саже.
– Странно, моей одежды нет, на полу домотканый коврик, такой у бабушки был в комнате, свеча, стол и лавка, топчан… И все?! А где моя одежда? И чем лужицу поганую подтереть?!
Алексей огляделся – ничего похожего на половую тряпку не имелось. Зато узрел под топчаном большой горшок с крышкой, похожий на ночной. Не поленился и достал – так и есть, параша. Пованивало от емкости – видимо, не мыли после употребления толком.
– И это все?!
Алексей прикусил губу – диспозиция ему перестала нравиться. Либо это опочивальня, но тогда зачем в ней стол с лавкой? Или просто комната, но тогда возникает закономерный вопрос: куда делись одежда и обувь? Ведь перед сном ее складывают на стул, то есть лавку, а те же тапки стоят рядом с кроватью. А тут ничего нет от слова совсем, даже на стене нет, а ведь гвоздь вбить в бревно проще простого.
Подошел к двери, сбитой из толстых плах, толкнул – не открылась, стояла как каменная стенка.
– А может, я под замком? Взяли и посадили под арест?! Но тогда почему окно решеткой не забрано и креста дорогого меня не лишили?! Может быть, просто дверь в пазы плотно входит и нужно сильнее толкнуть?
Придя к такому выводу, Алексей тут же приложил достаточные усилия, навалившись плечом. Дверь стала отползать по миллиметру, и он, вдохновившись результатом, удвоил натиск.
– Ой, мать…
За дверью что-то бухнуло, послышались слова, напоминавшие ругань. Еле слышно произносились слова и весьма недовольным тоном, напоминавшим бухтение, но, несомненно, на русском языке, ругань на котором всегда одна и та же. Объяснял ему один знающий человек, что русский мат аналогов не имеет. А дело в том, что все европейские языки в плане ругани построены на оскорблениях, проклятиях и богохульствах, и лишь русские всегда поминают процесс сотворения человека и все связанные с ним проблемы, включая разнообразные связи, в том числе и родственные.
– Сей час, царевич, прикорнул я малость!
«Надо же, не ошибся – я на самом деле царевич. Это я удачно перевоплотился – было бы хуже в тюрьме очутиться».
Алексей отступил на несколько шагов и уселся на топчан. Дверь открылась, и в комнату вошел мужчина лет тридцати, волоса длинные, рыжеватые или шатен – все же в комнате стоял сумрак. Одет в старинное иностранное платье – кафтан темно-серого сукна, под ним камзол, белый галстук, коротенькие штанишки красного цвета, серые чулки или гетры. На ногах солидные полуботинки с большими пряжками – все как в фильмах про Петровскую эпоху, а посмотрел их Алексей немало. «Юность Петра» и «Россия молодая», да и другие тоже.
– Вот, испей кваса, царевич. Здесь, в Режице, его помнят, как делать, не забыли. А то чухна да немчины здешние только глаза умеют пучить, дрянь всякую пьют, а квас не ставят. Вот, испей, Алексей Петрович!
«Надо же, он мое имя с отчеством знает. Значит, не Иван-царевич я, это только в сказках имя одно, как Бова-королевич. Точно,