Око Голиафа стр. 8
– ничем на первый взгляд не примечательный случай или, например, всесожжение, недавно потрясшее мир и всколыхнувшее основы так называемых цивилизованных обществ, – способствовали разрушению этой нормальной наружности, под которой созревало нечто, паразит в стадии личинки. Пирс называл войну «великой ключницей, отпирающей дверь в пропасть». С того вечера, как Энн впервые показала ему иллюстрации Джона Тенниела к «Алисе в стране чудес», Пирс больше не представлял ее в образе греческого или римского бога, вооруженного шлемом, копьем и щитом; теперь он думал о ней, как о девочке с вьющимися волосами и ошеломленным взглядом, звенящей связкой ключей, которыми она открывала потаенные комнаты сознания, где содержались под стражей громогласные легионы демонов.
Никто, кто не пробыл ни дня на фронте, нередко размышлял Пирс, не мог даже представить, какие сдвиги человеческой психики способна вызвать постоянная угроза уничтожения. Карл Абрахам (чья теория, признанная Фрейдом, стала одним из столпов, на которых основывался метод, применяемый Пирсом в «Святом Варфоломее») определял это состояние как конфликт между старым мирным «Я» индивидуума и новым, воинственным «Я» солдата. Напряжение между ними становилось нестерпимым, когда «Я» из мирной жизни осознавало, до какой степени действия его двойника-паразита ставили под угрозу его собственное существование. С другой стороны, все это не ново. Психические травмы, вызванные войной, были замечены еще в Античности. Геродот упоминал одного афинского воина, Эпизела; в разгар битвы при Марафоне, по его собственным словам, «предстал ему тяжело вооруженный воин огромного роста, борода которого закрывала весь щит. Призрак этот прошел, однако, мимо него, но поразил стоявшего с ним рядом воина. С этого времени Эпизел ослеп и остался слепым на всю остальную жизнь». Древнегреческий врач и философ Гиппократ в одном из своих трактатов пишет о воинах, переживающих битвы во снах. О подобных травматических сновидениях писал в своем знаменитом отрывке из поэмы «О природе вещей» и Лукреций. Историки и сказители более поздних эпох также описывали великое множество подобных случаев. Разница заключалась лишь в том, что с конца XIX века расстройства, вызванные крайней жестокостью битв, больше не считались обыкновенным результатом страха или малодушия.
Когда над передовой линией под взрывы снарядов раздавались офицерские свистки, извещавшие о наступлении, Пирс наблюдал зрелища, не поддающиеся описанию: одни коченели, мочились в штаны, простреливали себе ногу, плакали и выли от ужаса; другие, более отважные, с пустыми безжизненными взглядами взбирались по земляным ступеням и совершали безумные героические подвиги. А однажды он стал свидетелем случая, навсегда оставшегося у него в памяти. Вблизи Базантена, во второй линии обороны, он следил за поведением одного бойца – юного студента теологии из Бирмингема, которого лечил от приступа глубокой меланхолии. Непрекращавшаяся немецкая бомбардировка длилась уже неделю. Омраченный взрывами и дымом небосвод сливался с покрывавшей землю грязью. Вдруг боец поднял глаза и указал на черневшую высоко в облаках точку. То падал с неба труп какого-то пилота, вывалившегося из сбитого самолета. Тогда юноша прошептал: «Мы убили Господа» – и, достав револьвер, на глазах у беспомощно смотревшего на него Пирса выстрелил себе в голову.
Эта война, в которой обе стороны направили все свое воображение на изобретение прежде не виданных технологий по уничтожению ближнего, обернулась в истории человечества настоящей катастрофой. На полях сражений человек отполз на четвереньках назад, в каменный век. С другой стороны, война