Око Голиафа стр. 70
ход дней, недель, месяцев или лет, – а в виде подземной реки с мутными водами, охраняемой древним, кровожадным божеством с головой быка или лошади) приобретала черты крысы, живущей теперь внутри его черепа.
Вдалеке, за деревьями, Пирс уловил какое-то движение; скрываясь в тумане, на них, следуя за светом фонаря, надвигались тени; но Пирс вскоре отвлекся от них, поскольку среди бессмысленного потока слов, лившихся из уст Штенгеймера, вдруг прозвучала мысль, заставшая его врасплох: «Жизнь – это война, – произнес Штенгеймер и затем спросил: – Что вы теперь собираетесь делать?». Оставалось только одно: сжечь книгу «Око Голиафа». Оставить «Святой Варфоломей» – им и его пациентами займется какой-нибудь другой психиатр. Электричество. Трепанации. Вот о чем думал Пирс, не произнося при этом ни слова. Боль снова возвращалась. И на этот раз окончательно. Вдали, за деревьями, раздался вой. «Людоед»? Или «воскресший», Стэнтон? Или «говорящий с ангелом»? Впрочем, уже неважно.
До старых конюшен и отведенной гостю комнаты оставалось несколько метров. Однако уже на подходе Штенгеймер перевел взгляд направо, на горы земли и мешки с песком, помечавшие короткую линию траншей, вырытых по приказу Пирса с целью отыскать причину помешательства его пациента. Штенгеймер остановился, недоверчиво указал на декорации и с любопытством, посмеиваясь, произнес:
– А здесь вы, должно быть, проводили тот самый заключительный эксперимент, который описываете в книге…
Штенгеймер выхватил из рук Пирса фонарь и, подойдя к траншеям, спустился по лестнице в яму. Сделал несколько шагов вперед, попятился, разглядывая качество работы. Под его ногами скрипел снег, и мерцавший в окопе желтоватый свет фонаря, казалось, вырывался из самых недр земли, выталкивая на поверхность фигуры, которые Пирс поначалу принял за убогие чучела Брэдли: крылатого кролика, раздутых белок, перекошенных птиц. Вскоре он понял, что какой-то определенной формы они не имели и, точно морские волны, точно сотканные из тьмы, постоянно меняли очертания. Их изрыгала сама война. Разложившиеся тела, руки и ноги, кишки и кости. Пирс отвернулся от этого кошмара и, переведя взгляд, почувствовал, будто голова его вот-вот взорвется: череп пронзало раскаленным железом. Тогда там, внизу, на дне заснеженной траншеи, он заметил противника. Упитанный, краснолицый Штенгеймер с победоносным видом воспроизводил постановку, которую мгновением ранее назвал «заключительным экспериментом». Разразившись громким смехом, он поднес ко рту руки рупором, и вырвавшийся из глотки крик превратился в прерывистый, гортанный вопль, исполненный насмешки:
Deutschland! Deutschland!И в это мгновение его очертания, казавшиеся вначале размытыми, приобрели вдруг для Пирса совершенную ясность. Неожиданно исчезла всякая неестественность, и он предстал целиком, во всей своей полноте, без масок, без прикрас, с той четкостью, какая порой свойственна страшным снам: нагой демон с головой не то быка, не то лошади, он танцевал в свете фонаря на снегу, попирая извергнутые землей тела.
Пирс схватил валявшуюся на земле толстую палку и спрыгнул в окоп. Штенгеймер рухнул от первого же удара. И с каждым взмахом дубины боль, сжимавшая череп Пирса, отступала, испарялась, будто осколок, застрявший в правой теменной доле, растворялся от минуты к минуте, пока наконец совсем не смешался с кровотоком.
Эдвард Пирс поднялся. Светало. Тишина стояла необыкновенная. Снег, лицо и руки его были испачканы кровью. Точно измазанные чем-то липким, веки отяжелели. Свинцовый свет восхода вдруг приобрел новую плотность, и снег заблестел на солнце. Сквозь деревья к