Около кота стр. 246
на север, хотя с тем же успехом могли и на юг брести. Дорога была пустынной, и я после уж сообразил, что главный торговый путь пролегал западнее, этой же давно не пользовались почему-то. Вроде и широкая, и травой ещё не до конца заросла, а вот не ездят и не ходят. И только к вечеру второго дня мы увидели, почему.
Дорога упиралась в пропасть. Огромная кривая трещина, локтей восемь в ширину и вообще непонятно какой глубины. Я камушки туда кидал, но по звуку не понять: то ли дна достиг, то ли о выступ какой ударился.
Вот, значит, как… Мне следовало получше изучать землеописание…
– Да, – заметил господин, будто словив мою мысль. – Двадцать три года назад, великое гумолахайское трясение земли. По крайней мере, примерно ясно, куда нас занесло. Знаешь, ошибся я с расстоянием, силы приложил больше, чем надо. Это не триста лиг, а не менее пятисот будет. И до столицы нам пешком пилить и пилить… Одно хорошо, всё-таки на север пошли.
Я кивнул. Что ж, теперь понятно, отчего здесь такое безлюдье. Плохо дело, в общем. Вода нам попадалась, хотя и не во что было её запасти, а вот на корешках и стебельках долго не протянешь. Хорошо б оно на исходе лета, когда и грибов навалом, и ягод, и орехов. Ныне же лес был совершенно пуст в смысле жратвы.
И потому, когда на закате мы уловили запах дыма, в сердце у меня словно колокольчик прозвонил. Обменявшись кивками, мы сразу двинулись в том направлении. И не ошиблись – в паре лиг от дороги обнаружилась деревенька Пустошье. Очень точно называлась.
На огородах тут, в отличие от Дальней Еловки, уже проклюнулись всходы – ну так мы были почти неделей позже и полтысячей лиг южнее. Вдоль единственной деревенской улицы росли тополя, и я припомнил древний обычай, почти забытый в Гурахайском крае, но ещё живой на юге: если в семье рождается внук или внучка, то у дороги непременно следует посадить тополь. Судя по здешним деревьям, когда-то внуков тут водилось в избытке, а вот молодых тополят было всего-ничего. Вымирало Пустошье.
Собаки нас, конечно, облаяли, но как-то вяло. Я ожидал худшего – ведь у господина кот на плече едет. Но то ли здесь котами никого было не удивить, то ли и местные шавки нами брезговали.
Зато люди приняли лучше. Бабка, идущая с пустными вёдрами к колодцу, завидев нас, всплеснула руками:
– И откуда ж вы такие выползли, милые мои?
– И тебе милости Творца, бубусь, – поздоровался я. – Дозволь с тобой на колодезь сходить, и сами ополоснёмся, и тебе подмогнём вёдра тащить. Чай, тяжело самой-то?
Так и познакомились. Бабуся нас к себе в избу пригласила, мы – вернее, я – в красках расписали нашу жалостливую историю об ограбленном караване и чудесном спасении от разбойничьих топоров. За разговорами на столе появились и хлебный каравай, и крынка молока, и просяная каша. Если бабку и удивило, что первым делом господин выпросил миску для кормления кота, то особого вида не подала. Слушала нас, оперев голову на локоть, глядела скорбно.
Потом она сообщила, что звать её бабушкой Суалагини и что ей семьдесят пять лет, что было у неё четверо сыновей