Около кота стр. 247
и трое дочерей, но никого более не осталось, всех пережила. Двое сыновей сгинули при Одержании – одного поставили под копьё за Старый Порядок, другого за Новый. Третий сын утонул ещё мальчишкой, на рыбалке. Водяной дед увёл, как она выразилась. Четвёртый же помер от непонятной хвори. Кожа темнела, тошнило его так, что есть не мог, и орал ночами от лютой боли. Знахарка Будисайги пичкала травами, да без толку. Семья невестки приняла детишек к себе, а это за тридцать лиг, в Большаковке. С дочерьми было чуть получше – померла только одна, язвенным мором зацепило, двое же оставшихся вышли замуж в другие деревни. У одной ещё ничего муж, справный, живут хоть и небогато, но ладно. У второй же – пьяница горький, и лупит он её смертным боем, и детишек тоже. А она сама, бабушка Суалагини, осталась одна-одинёшенька в Пустошье, но хозяйство пока всё же тянет, а на что не хватает силы, то помогают соседи. Правда, с каждым годом их всё меньше, молодые всеми правдами-неправдами уезжают оттуда. Деревня-то вольная, никакой граф-барон в крепости их не держит, а казне плевать, где ты живёшь, только подати плати исправно.
Так всю жизнь свою и обсказала – спокойно, обстоятельно, слезу не давила, но и не бодрилась по-глупому.
– А
вы оставайтесь, конечно, откормитесь, в себя придите, после таких-то страхов, – заключила она. – У меня, конечно, не богато, но уж всяко лучше, чем в лесу корешки грызть. Ну а заодно и забор мне подновите, а котик ваш с мышами моими повоюет, мышей-то много, припасы от них прятать приходится, но всё одно добираются. А спать на сеновале можно, там просторно, и дух чистый.
Не стал я, конечно, бабусю насчёт кота разочаровывать. Не помощник он ей в войне с мышами. Впрочем, котом пахнет, и то уже польза.
Переночевали мы лучше некуда: сено оказалось мягким и душистым, воздух свежим. Ну а главное – сыты, в безопасности, от врагов наших далеко. И, в отличие от Дальней Еловки, кот при нас. Как откормится он и в себя придёт, можно снова будет через него демону мою боль скормить и получить новую порцию силы. А там уж сотворить канал и перенестись куда-нибудь поближе к северному укрывищу.
А утром, когда гостеприимная бабуля потчевала нас пареной брюквой, в дверь к ней стукнулась старуха-соседка.
– Слышь, Суалагини, выйди на минутку-то, дело есть, – выпалила она, искоса глянув на нас, и тут же скрылась за дверью.
Бабуля наша всплеснула руками:
– Видать, случилось чего? Вы кушайте, кушайте, я мигом.
И проворно выскользнула из избы.
Мигом, конечно, не получилось. Ждали мы её, ждали, а потом сказал я господину:
– Ну, известное дело, бабы. Языками зацепились, это надолго. Пойдёмте, что ли, забором займёмся.
В общем, успели мы и забор починить, и лавочку скособоченную поправить, и дырку в крыше сарая заделать. Между прочим, братья, господин Алаглани не совсем уж безруким оказался. Не пришлось мне даже его учить. Да оно и понятно, всё же мельничий сын.
Притащилась бабушка Суалагини уже заполдень, и лица на ней не было. Только щёки впалые да глаза перепуганные. Позвала нас в избу, захлопотала насчёт обеда, а промеж готовкой рассказывала:
– Беда у нас, гости дорогие, приключилась.