Осколки чести. Барраяр стр. 479
же Форкосиганов появились здесь только после того, как прежний центр графства, Форкосиган-Вашнуй, был стерт с лица земли атомной бомбой во время Цетагандийского вторжения. Восемь поколений семейной истории тогда было уничтожено. По датам на плитах можно было восстановить историю: цетагандийское вторжение, эпоха гражданских войн… Могила матери Эйрела относилась как раз к самому началу войны Ури Безумного. Рядом с ней было оставлено место для Петера — тридцать пять лет тому назад. Покойница терпеливо ждала мужа.
— Сядем здесь. — Корделия кивнула в сторону каменной скамейки, обсаженной некрупными оранжевыми цветами и затененной импортированным с Земли дубом, которому было не менее ста лет. — Обитатели могил прекрасно умеют слушать — никогда не прерывают. И не сплетничают.
Корделия опустилась на теплый камень и с вниманием посмотрела на Ботари. Он почтительно сел вдали от нее — насколько позволяла скамья. Морщины на лице сержанта казались сегодня особенно глубокими; его рука, перекинутая через каменную спинку, судорожно сжималась и разжималась. Дышал он медленно и как-то осторожно.
Корделия постаралась, чтобы голос ее звучал как можно дружелюбнее.
— Ну, так что вас тревожит, сержант? Вы сегодня кажетесь немного… скованным. Что-то с Элен?
Он издал невеселый смешок.
— Скованным… Да, наверное. Но дело не в малышке… то есть… не напрямую. — И сержант, чуть ли не впервые за целый день, посмотрел ей прямо в глаза. — Вы помните Эскобар, миледи? Вы же там были. Так?
— Так.
— А вот я не могу вспомнить Эскобар.
— Да, мне об этом говорили. Насколько я поняла, военные медики приложили немало усилий, чтобы заставить вас забыть ту войну.
— О да.
— Я не в восторге от методов барраярской психотерапии. Особенно когда к ней примешиваются политические соображения.
В его взгляде мелькнула робкая надежда.
— Я это заметил, миледи.
— Что они с вами сделали? Выжгли какие-то отдельные нейроны? Стерли память специальными препаратами?
— Нет… то есть они использовали лекарства, но ничего не уничтожали. Так они мне говорят. Врачи называли это блокировкой. А мы — адом. Каждый день мы попадали в ад, пока не научились избегать его. — Ботари, нахмурившись, поерзал на скамье. — Если я пытаюсь вспоминать Эскобар или хотя бы просто заговорить о нем, у меня начинает болеть голова. Глупо звучит, правда? Солдат ноет из-за мигреней, как старуха… Некоторые воспоминания вызывают такую головную боль, что красные круги идут перед глазами и меня выворачивает наизнанку. Когда я перестаю об этом думать, боль уходит. Все просто.
Корделия сглотнула.
— Ясно. Мне очень жаль вас. Я знала, что вам нелегко, но не представляла себе насколько.
— Хуже всего сны. Я вижу во сне… это, и если
просыпаюсь не сразу, то помню, что мне снилось. Я вдруг вспоминаю слишком много, и голова… В общем, мне остается лишь уткнуться в подушку и рыдать, пока не смогу подумать о чем-то другом. Остальные охранники графа Петера считают меня психом, придурком. Они не понимают, как это в их компанию затесался тип вроде меня. Я и сам этого не понимаю. — Ботари быстро провел обеими руками по короткому ежику волос. — Служить у графа — большая честь, ведь мест всего двадцать. Сюда выбирают лучших, всяких чертовых героев, увешанных медалями ветеранов с идеальным послужным списком. Если на Эскобаре я сделал… что-то такое нехорошее, то почему