Ох и трудная это забота – из берлоги тянуть бегемота. Книга 3 стр. 146
на десятое декабря 1905-го года поблизости от дома Фидлера неизвестными был уничтожен десяток урядника Красницкого.
Время шло. Происшествия декабря 1905 года стали забываться, тем более, что ничего подобного в Империи больше не происходило.
Летом 1908-го года Виктор удивился гениальной придумке Зверева с базами стрешара. Любители пострелять валили валом, да и сам он с удовольствием принимал в этом участие. Во время одной из таких игр, мелькнула мысль — люди, хладнокровно уничтожившие десяток казаков на Маяснцкой, могли получить навыки на базе стрешара. Вот, только, баз таких в то время еще не было.
В начале 1910-го года Шульгина перевели в столицу и там ему стало не до спортивных развлечений. Мысль, что к трагедии у Дома Фидлера был каким-то боком причастен Зверев, постепенно переросла в уверенность, но ее к делу не пришьешь, а сам Виктор на все происходящее стал смотреть несколько отстранено, да и дело это было давно закрыто.
Вновь о Дмитрии Павловиче Виктор услышал с появлением звукового кино и выходом в свет кинокартин по мотивам нашумевших фантастических книг. Никаких театральных талантов за Зверевым Шульгин не замечал, но факт оставался фактом — весь мир рукоплескал Дмитрию Павловичу, ставшему основоположником нового искусства.
Тогда же, при случайной встрече с Дмитрием, между ними произошел весьма непростой разговор.
Виктор прямым текстом заявил — он не сомневается, кто скрывается за псевдонимом Железный Дровосек. Виктор прекрасно понимал, что доказательств у него нет, да он и не собирался никого уличать, но болезнь жены и неприятности на службе… в результате, фраза получилась излишне резкой, зато Зверев ответил в своем стиле:
— Эт точно, пишут разные, а потом кальсоны пропадают. Ты мне лучше скажи: написанное железякой идет на пользу империи или во вред?
И опять, вместо признания правоты Дмитрия, в Шульгине заговорил жандарм, и на фразу в стиле: «Писать без высочайшего соизволения нельзя», Виктор тут же отгреб:
— А пИсать можно? Или так и будешь ждать высочайшего соизволения спустить портки? — Зверев голоса не повышал, но холодное бешенство ничего хорошего не сулило. — Ты вообще-то на вопрос отвечать собираешься, господин жандарм, или сдристнул?
Шульгин почувствовал, как от резких простонародных слов в голову ударила кровь, и ведь не поспоришь — Зверев был практически во всем прав. О роли Железного Дровосека, в отделе регулярно вспыхивали дискуссии. Что характерно, его начальник как-то в сердцах заявил, что если бы Дровосека не было, его надо было бы придумать. Самое обидное, что сейчас из Виктор действительно полезло сословное чванство, а живущий в нем жандарм захотел поставить Дмитрия на место.
Понимая, что неправ, он по инерции выдвинул аргумент, мол, Дровосек ни в грош не ставит самодержавие, чем подрывает устои России.
Ответ последовал мгновенно:
— Ты мне еще расскажи о сакральном смысле лественничного права Киевской Руси, и я горько заплачу. Ответь, почему эта сакральность не мешала князьям резать друг друга? А ее итог с татаро-монголами тебе напомнить? — Зверев зло уперся взглядом в Шульгина. — Я что-то не помню, чтобы ты стенал о подрыве устоев при переходе к монархии, так какого черта ты мне сейчас втираешь о сакральности царизма, когда эта система управления сдохла? Ты слышишь, что я тебе постоянно говорю? Речь идет не о злобной тирании, а