Библиотека

Пассажиры колбасного поезда. Этюды к картине быта российского города: 1917-1991 стр. 112

Размер шрифта
-
+
Тема

имелись способы привлечь ее к ответственности за другие проступки. Это позволяло создать иллюзию, что в советском обществе сексуальной коммерцией занимаются лишь криминальные элементы или те, кого к этому принудили. Путаница проникла и в уголовную и гражданскую статистику. Проводившийся органами внутренних дел учет не давал реального представления о размахе проституции, но создавал видимость того, что сексуальная коммерция в советском обществе – явление вымирающее. На самом деле это лишало государство возможности контролировать развитие проституции и, главное, оказывать посильную помощь женщинам, желающим порвать с прошлым. После заявлений конца 1930‐х годов об отсутствии проституции в СССР в российском обществе ничего не поменялось до сих пор.

Рукоделие

Хенд-мейд и семейные архивы – источники по истории повседневности

Конечно, «рукоделие» – не советизм. Это старинное слово с русскими корнями. Словарь Даля трактует «рукоделие» как ручную, в первую очередь женскую работу: шитье, вязание и т. д. И все же я рискну использовать термин «рукоделие» в качестве словесного знака, который аккумулирует явления, связанные с огосударствлением традиционных женских занятий и выведением их из сферы приватности. Кроме того, я хочу попытаться использовать предметы хенд-мейда в качестве исторических источников для историко-антропологического исследования. Историк Лев Карсавин отмечал: «Материальное само по себе в своей оторванности не важно. Оно всегда символично и в качестве такового необходимо для историка <…> Оно всегда выражает, индивидуализирует и нравственное состояние общества, и его религиозные и эстетические взгляды, и его социально-экономический строй».

Действительно, вещи, внешне не обладающие явным социальным смыслом, иногда могут поведать о своих хозяевах не меньше, чем вербальные источники – письменные документы. Впервые я это осознала в короткий период работы в Музее-квартире Кирова. На рабочем столе Сергея Мироновича Кирова – в экспозиционной части музея воссоздана обстановка кировского кабинета в Смольном – стоит чернильный прибор из мрамора, украшенный резной скульптуркой белого медведя на льдине. На приборе имеется металлическая накладка с гравировкой: из нее следует, что прибор – подарок первому секретарю Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) от членов Общества землеустройства еврейских трудящихся (ОЗЕТ). Рассматривая презент, я первоначально никак не могла установить связь между ОЗЕТом и арктическим зверем. Но здесь оказалась важна не сама вещь, а скрытый в ней социальный подтекст. С ведома Кирова в конце 1920‐х годов в Ленинграде стали закрываться добровольные объединения ученых, писателей, просто любителей словесности, русской старины, древних языков. Одновременно при полной поддержке лидера ленинградских большевиков разворачивали деятельность довольно странные организации, которые вряд ли можно отнести к числу добровольных. Это, в частности, ОЗЕТ. В его задачи входило выселение 100 000 евреев из крупных промышленных и культурных центров. Повсеместно распространились слухи о превращении Украины и Крыма в еврейские области, что незамедлительно вызвало вспышку антисемитизма. На самом же деле переселенцев вывезли в Бийско-Биджанский район и частично в европейское Заполярье – в места, мало напоминавшие климатические условия «земли обетованной». За это, вероятно, члены ОЗЕТа и отблагодарили Кирова настольным белым медведем.

Исторически значимыми могут быть и вещи, принадлежащие обыкновенным людям и хранящиеся у многих в домах. Написал же блестящую книгу челябинский историк Игорь Нарский, используя фотоархив своих родственников. К вещам, особенно личным, бытовым, как к источникам сведений о прошлом, исследователи российской истории ХХ века обращаются нечасто. Я, имея опыт работы в музее, к вещам отношусь трепетно. И не зря. Помню, какое сильное впечатление произвел на аудиторию лектория «Теория моды» в МАММ (Мультимедиа-арт-музей, Москва) лоскуток советского капрона персикового цвета, отрез которого в 1956 году мои родители подарили бабушке. От блузочки, которую по причине прозрачности носили только под жакет, остался шарфик. Его легкая приятная шершавость поразила молодых дизайнеров. Они думали, что советские женщины на рубеже 1950–1960‐х годов надевали на себя нечто колючее и трещащее. Ничего подобного: первый капрон был довольно мягким, напоминал на ощупь шифон, но не мялся. В общем, историки, не выкидывайте старые вещи. При должной изворотливости ума все

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.