Пастыри. Черные бабочки стр. 44
очень жаль, Яков Михайлович, но вы, как выяснилось, знаете очень много лишнего. Золотое правило коммерсанта: «Молчание — золото!» Вы про него забыли. Ваша осведомленность делает вам честь, разумеется, но озвучивать ее было вовсе необязательно. Самир… С ним тоже разберутся. Но так даже лучше — теперь вы знаете, на что идете. Итак, я спрашиваю последний раз — да или нет? Но теперь в случае вашего отказа я не смогу просто так уйти. Мне придется…
— Я… никому не скажу, клянусь! — быстро и глухо перебил незнакомца Шишаков, и в его голосе зазвучал откровенный испуг: — У меня же дети… Да и как я могу согласиться, ведь в случае провала я подведу всех моих партнеров… Меня посадят, а семья… Эх, как вы не поймете! И потом — я же не знаю, даже не догадываюсь, что вы собираетесь прятать в этих брикетах! Честно! Я буду молчать, поверьте!
— Верю, — тихо ответил незнакомец, и тут же раздался негромкий хлопок, как будто лопнула туго натянутая ткань. Хлопок и сразу — звук повалившегося тела… Затем наступила тишина, и до Бутырина отчетливо донеслись чуть слышные и при этом приближающиеся поскрипывания — незнакомец шел к выходу с веранды.
Василий вскочил и бросился бежать вдоль дома к калитке. От страха у него
мгновенно похолодело все внутри, ладони вспотели, а в голове билась только одна мысль: быстрее, быстрее, быстрее!
Он промчался по двору, выскочил через калитку на улицу, перебежал дорогу и нырнул за высокий грязный сугроб. Там, утонув в снегу по колено, он присел на корточки и, высунув голову, начал наблюдать за воротами.
В голове у Бутырина царил полный раздрай. То, что незнакомец убил Шишакова, у него не вызывало сомнений. Яков Михайлович узнал о чем-то таком, о чем знать не должен был, а в довершение всех бед еще и отказался сотрудничать с этими… с этим… с этой… Кто был в гостях у Шишакова, Василий так и не понял и теперь, сидя в кустах, намеревался разглядеть лицо — ведь если Шишаков убит, ему придется вызывать милицию, «Скорую» и так далее…
От этих мыслей у Бутырина внутри все заныло — он представил стражей порядка, с которыми придется объясняться, протоколы, повестки, похороны, слезы родственников…
Но тут зеленые ворота шишаковского дома распахнулись от сильного толчка изнутри, спустя несколько секунд из них вынырнул серый автомобиль, и Василий аж заскрипел зубами от собственной недогадливости — стекла-то тонированные, мать их!
Но пока он силился хоть что-то различить за бликующей лобовухой, машина развернулась боком и резво помчалась по обледенелой дороге между коттеджами, вздымая снежную пыль. И тут Бутырин вторично сел в лужу — он не разглядел в этой пыли номера. Только и запомнилось, что цифр много, да буквы: «Р» и «J».
Где-то с подвыванием залаяла собака. Неяркое солнце равнодушно смотрело на сидящего в снегу человека, и Бутырину почудилось, что светило своим цветом напоминает проклятые желтые глаза проклятой девчонки, подошедшей к его автомобилю в тот трижды проклятый день…
…Когда машина убийцы скрылась из виду, Василий выбрался из сугроба и побрел к открытым воротам. Протопав по двору, он замер у двери, ведущей на веранду. Той самой двери, возле которой завязывал шнурок. Распахнув ее,