Библиотека

Пастыри. Черные бабочки стр. 76

Размер шрифта
-
+
Тема

шанс, потом, когда-нибудь, доказать, что я не виновен, найти истинных виновников смерти Шишакова и оправдаться…»

— Ну, Бутырин, я жду! — нетерпеливо понукал нависший над Василием человек: — Вы сознаетесь? Да или нет?!

Одно движение ладони, приподнятой над сероватой, пахнущей хлоркой простыней. Либо — «казнить нельзя помиловать», либо — «помиловать нельзя казнить». Безо всяких задачек про запятую. Либо смерть сразу, либо — постепенно, но с шансом.

Хлопок.

Городин довольно рассмеялся, потирая руки. Как и любой на его месте, Василий выбрал шанс…

* * *

Два дня в больничке пролетели, словно одно мгновение. За это время к Бутырину несколько раз заходил Городин, спрашивал о всякой ерунде, а в конце каждого своего монолога — говорить Василий все еще не мог, интересовался, не передумал ли он. Но Бутырин не передумывал, и хлопок ладони по простыне завершал каждую их встречу.

На третий день Василий впервые самостоятельно встал и внимательно обследовал себя.

Да-а, били мастера. Ряды синяков, ушибов и ссадин шли по всему телу, от ключиц до паха, ноги и руки тоже были покрыты темными пятнами кровоподтеков, на голове обнаружилось с десяток скрытых волосами шишек, по-научному — гематом, но это все так, семечки…

Гораздо хуже было с животом — он стал бугристым, пунцово-багряным. Куда не нажми пальцем, тут же следовала вспышка острой боли, словно чья-то рука внутри схватила все эти кишечники, печенки-селезенки, почки-желудки и прочие поджелудочные железы и жала, давила их, выворачивала с корнем, если только есть там, внутри, эти самые корни.

Врачиха, седенькая, тупая и крикливая, хотя по-своему, наверное, и добрая баба, была уверена, что Василий все это наделал себе сам, в припадке наркотической ломки. Кстати, следы от уколов действительно имелись, но Бутырину казалось, что в вены на его руках просто втыкали швейную иголку, чтобы сымитировать наркоманские «дорожки».

Наконец, вечером третьего дня его пребывание в роли больного закончилось, за Василием пришли двое конвойных, и больше он

в больничку уже не вернулся…

Сперва его, еле стоящего на ногах, доставили к Городину. Ухмыляясь, следователь выдал Бутырину несколько чистых листов бумаги, и он, корявыми, негнущимися пальцами ухватив ручку, начал писать: «Я, Бутырин Василий Иосифович…» и так далее.

…В Бутырке он попал в большую камеру на двадцать человек и оказался в ней при этом тридцать седьмым. О нем уже знали — сработал «тюремный телеграф». После побоев, «лечения» и дачи признательных показаний Василий находился в каком-то сомнамбулическом состоянии. Его вне очереди уложили на нары у окна, потом старший камеры, рецидивист по клички Мост, идущий на четвертую «ходку», коротко расспросил новосела, что и как. Обозвав Бутырина распоследним лохом, которого «следак развел влегкую», зэк все же посочувствовал:

— Пережить «пресс-хату», парень — это, считай, заново родиться!

Ивээсная «пресс-хата», то есть камера, где сидели «ссучившиеся» «отморозки» и к которым вбрасывали «неколющегося» подследственного, была хорошо известна Мосту, впрочем, как и ее обитатели.

— Лысый и Бугай, как ты их обрисовал — это Шар и Кеня, они по трассе работали, на пару, беспредельники. Тачки, что на юга летом валят, тормозили, мужиков мочили сразу, баб опосля, сам понимаешь. И детей тоже, паскуды. Их, когда взяли, весточка сразу разнеслась по всем зонам — опускать надо козлов вонючих, не хер детей

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.