Пастыри. Черные бабочки стр. 74
соглашайся с тем, что тебе следователь говорит. Он хороший мужик, лучше многих, просто работа у него такая. А с вашим братом нельзя иначе, вы ж скоро всю страну переубиваете, гниды! Я к чему — больно камера тебе хреновая досталась. Не протянешь ты в ней долго, дурные там сидельцы.
— Да я… — захрипел Василий, но они уже приближались к очередному посту внутреннего контроля, и прапор рыкнул:
— Не разговаривать! Смотреть в пол!
Так и дошли до камеры. Ничего путного Бутырин не придумал, и поджилки его в буквальном смысле тряслись от страха, да чего там — от настоящего ужаса перед предстоящей встречей с сокамерниками.
— О! Какие люди! — Бугай покачивающейся походкой подошел к замершему у двери Василию, дымя зажатой в зубах сигаретой и улыбаясь, словно в предвкушении большого кайфа. Зажмурившись, чтобы не видеть этой поганой хари, Бутырин сжался в ожидании удара. Бугай шумно выдохнул дым и «по-гнилому», как говорили в детстве, ударил Василия ногой в живот. Бутырин скрючился, и тут же резкая боль в правом боку электрическим разрядом прошила все тело. Перед глазами разом взорвались тысячи солнц. Вскрикнув, он провалился в спасительное бессознание, во весь рост растянувшись на холодном полу…
* * *…По пыльной, извилистой полевой дороге шел человек. Василий давно заметил его и теперь ждал, сидя на придорожном камне и прикрывая глаза от палящего солнца ладонью. Человек шел не спеша, и легкий пыльный шлейф тянулся за ним, оседая на высокой траве, в которой стрекотали кузнечики. Бездонное, голубое-голубое небо казалось огромным куполом гигантского храма, и в центре его, в самом верху, ослепительно и яростно сияло палящее солнце. Теней не было — полдень.
Зной переливающимся маревом колыхался над нагретой травой, и силуэт приближающегося по дороге человека тоже колыхался, плыл, искажался, словно в кривом зеркале передвижной комнаты смеха.
Неожиданно подул ветер. Зашелестело, пошло волнами травяное море, в воздух поднялась целая туча всякой летучей насекомой мелюзги. На дороге взметнулись султаны невеликих смерчиков. Василий невольно зажмурился — пыль запорошила глаза, на зубах заскрипело.
Идущий по дороге приблизился, теперь их разделяло не более двух десятков шагов. Бутырин отчетливо разглядел его, точнее, ее, и нисколько не удивился. Полудетская фигурка, странная кожаная одежда то ли участницы садо-мазо-шоу, то ли мифической амазонки. Круглая шапочка, загорелые скулы.
И глаза. Желтые волчьи глаза, глядящие в самую душу.
К запаху летнего дня, к аромату трав и сладкому ветру полной, абсолютной, детской свободы вдруг примешался затхлый, чужой здесь запах тлена.
Василий встал, поудобнее перехватил найденный придорожный камень и шагнул навстречу незнакомке. Она остановилась, отставив в сторону слишком изящную для своего возраста ножку, ковырнула каблучком сапожка придорожный песок.
Занеся свое доисторическое оружие над головой, Бутырин, стиснув зубы, кинулся вперед. Девочка умоляющим жестом подняла руки, губы ее задрожали, лицо исказили испуг и раскаяние.
Трудно сказать, что заставило Василия отбросить камень. Жалость? Нет, ему не было жаль эту жутковатую, непонятную и греховно, нимфеточно привлекательную девочку.
Милосердие? А что это такое? Для Бутырина, как и для большинства его сограждан-современников, это понятие значило не больше, чем звуки букв, составляющих слово.
Тогда, может быть, страх? Вот, наверное, именно страх! Нет, не перед нею самой, и вообще не перед кем-то… Другой страх. Боязнь,