Библиотека

Пенрик и шаман стр. 15

Размер шрифта
-
+
Тема

стене хижины. На противоположной стороне грубый каменный очаг светился красным, а в глубине вспыхивали желтые огоньки, как будто глаза животного выглядывали из маленькой пещеры. Стены были сложены из камня и бревен, проконопаченных мхом и глиной. Он лежал закутанный в куче пропахших дымом мехов, на полу, посыпанном нарезанным папоротником. Большая собака свернулась у его ног, ее лапы слегка подрагивали во сне.

Его обувь и верхняя одежда исчезли, грудь была обнажена. Он судорожно ощупал живот и бока, затем расслабился, когда ощутил рукоять ножа. Ремень и штаны были на нем. Он не помнил, как попал сюда, но у него было смутное воспоминание о том, как кто-то поил его теплой водой и как он плыл без сна в темноте только для того, чтобы снова утонуть. Сколько времени прошло…?

И у тебя все еще целы все пальцы на руках и ногах, дурень? На этот вопрос он мог бы ответить. Он с трудом выбрался из мехов — медвежьих, овечьих, других, менее узнаваемых. Его руки одеревенели и опухли, но не имели белых или черных пятен. Правая нога покрылась темно-фиолетовыми синяками от колена до опухшей щиколотки; он не мог сказать, было ли что-нибудь сломано, но она плохо двигалась. Скорее, вывих. Три пальца на правой ноге сочились, как от ожога. Левая нога была не хуже рук.

Сколько времени потеряно? Неужели он пропустил весь вчерашний день? Встревоженный, он выпрямился, прищурился и начал знакомый отсчет красных корок, пересекающих его руки. Двадцать пять — итог его кошмарного бегства. Было ли в последний раз двадцать пять? Да. Неужели он потерял день, не смог окровавить свой нож, как ленивый фермер, забывший накормить свою свинью, загнанную в загон и умирающую от голода? Неужели он проиграл… все? Он вытащил клинок из ножен, баюкал его в руках, как ребенка, и тревожно напевал. Расширял свои чувства так же болезненно, как двигался. Какое счастье, слабое тепло все еще гудело… он не был уверен, должен ли он благодарить за это какого-либо бога. Или какой-нибудь бог должен был благодарить его. Неизвестно. Эти двадцать пять дней он не осмеливался молиться.

За исключением этого. Он сосчитал шрамы, пытаясь вспомнить, какую руку использовал в последний раз. Он чередовал их, чтобы они могли восстановиться между порезами. Инфекция была постоянным риском. Надо снова наточить нож, держать его острым — так будет легче. Его правая рука сейчас была более твердой: итак, левая рука. Он собрался, как мог, закрыл глаза и сделал надрез: под углом, неглубоко. Он тяжело дышал, ждал, пока голова перестанет кружиться, а приступ тошноты уляжется. Снова открыл глаза. Кровь текла вяло, но, может быть, если бы он нажал, ее было бы достаточно, чтобы не пришлось делать второй…

Дверь хижины с грохотом распахнулась, и он вздрогнул сильнее, чем от пореза. Расплывчатые силуэты кружились на фоне яркого горного воздуха за окном. Он сморгнул слезы, вызванные скорее острой болью от света, чем от пореза на руке, и фигуры превратились в женщину, закутанную в плащ из овчины, несущую небольшой матерчатый мешок и медный кувшин, и мужчину в кожаной куртке из овчины мехом внутрь. Пес настороженно дернулся и зарычал, но рычание оборвалось несколькими ударами хвоста в знак узнавания.

— О, ты

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.