Первый из могикан стр. 367
не ожидал такой наглости, но все же тишина подозрительна… Неужто все кинулись меня ловить? Кто же в лавке остался?!
Не понять мне их логики. А им — моей.
Потому что ни то, ни другое — не логика. Психолог набормотал бы что-нибудь о поведенческих стереотипах, вытекающих из тендерных различий, а я скажу проще: всяк охотится как умеет. Не всегда уместно ставить себя на место дичи в намерении предугадать ее действия. Иногда надо действовать в точности наоборот.
Так полезнее для здоровья.
Мы не только ошибаемся — мы настаиваем на своих ошибках, и только это делает нас людьми. Что с того, что женщины тяготеют к одним ошибкам, а мужчины к другим? Гениальные ошибки все еще позволяют шахматистам… то есть шахматисткам иногда обыгрывать суперкомпьютеры с умными программами.
Если бы меня ловил суперкомпьютер, то уже, наверное, поймал бы… в том случае, если бы я сам был компьютером.
Кажется, суетящиеся снаружи спецназовки не услышали ничего подозрительного или не обратили внимания на донесшийся из коттеджа хлопок. Почему бы нет? Во-первых, кто-то из них мог вернуться в коттедж, мало ли зачем. В темноте и суете за всеми не уследишь. Во-вторых, им не до того — они осматривают кузова остановленной автоколонны, преследуют ушедшие вперед грузовики и гоняют меня по лесу. Полезное занятие, но долго оно не продлится…
Сейчас я спущусь вниз и встречу — кого? Маму? Ту женщину, что родила меня и пыталась укрыть от загребущей лапы властей, избавить от участи раба? Или доморощенную актрису из Департамента федеральной безопасности? Или никого?
Нельзя терять времени, а решиться страшно Будто прыгнуть ласточкой с обрыва, не видя, что внизу — река или камни.
Сейчас я спущусь вниз…
Это уже заклинание. Формула самовнушения.
И, неожиданно решившись, я ссыпаюсь с лестницы — дикое бородатое пугало, только что вывалянное в грязной канаве, благоухающее свиным навозом, волглой сыростью катакомб, потом, дымом костра…
— Мама!
Немолодая полноватая женщина с усталым лицом. Застиранный домашний халатик. Женщина насторожена — она слышала хлопок и знает, что в доме есть кто-то еще. Кресло покинуто, вязанье отложено Она?!
— Сынок…
У нее дрожат губы. Рукой она опирается на стол, чтобы не упасть. Бегом к ней — бережно усадить хотя бы вот на этот табурет, а потом уже упасть перед ней на колени и прижаться. Чтобы погладила по головке. Как в раннем детстве, которого я не помню, но знаю, что так было.
Погладь меня по голове, мама. Мне всю жизнь не хватало ласки, я вырос грубый и злой. Погладь меня. Измени меня к лучшему. Пусть
придет белая кошка — где она, кстати? — и, обнюхав меня, потребует ласки, а я почешу ее за ухом заскорузлыми пальцами, и тогда она, может быть, заурчит от удовольствия и лизнет мою ладонь наждачным языком. Каждой твари на Земле надо, чтобы ее любили. Хоть кто-то. Хоть иногда.
Я не супер со стальными нервами и ледяными эмоциями. Я только человек. И мне изредка хочется побыть маленьким и слабым.
— Прости, мама, я не мог прийти раньше…
— Что ты, милый! Все хорошо. Я так рада! Ты знаешь, они мне все время говорили, что ты погиб, но я никогда им не верила. Никогда! Я знала,