Пилоты грустят до старта стр. 2
в кабину самолета — в глазах зарябило от всевозможных рычагов, кнопок и переключателей, и он затаив дыхание боялся повернуться, чтобы их не задеть. И вот теперь, когда он танцевал, что-то отдаленно напоминало ему прежнее ощущение скованности. К счастью, выручила Марина, такая она непосредственная.
— Виден сокол по полету, — весело сказала она, когда стихла радиола. — Голова закружилась от твоих… Как они называются? — У Марины разлетисто подскочили вверх тонкие шнурочки бровей, запылали щеки, а в глазах, серьезных и ласковых, отразился далекий манящий свет. Она энергично крутнула перед собой указательным пальчиком и воскликнула: — Вспомнила, вспомнила: от твоих виражей!
Вот оно как… Голова закружилась… От виражей… А ему-то казалось…
В ту тихую августовскую ночь Алексей Пушкарев долго не мог заснуть. Какое-то необъяснимое новое чувство волновало его и куда-то звало, звало… Но что может быть заманчивее неба, что может быть прекраснее самого полета! Он летает, он уже познал силу крыльев и силу духа в этой бездонной небесной синеве! Разве есть на белом свете такое, что могло хотя бы приблизительно сравниться с этим чудом!
Вспомнил Пушкарев, как в детстве его заворожил лес. Не мог на него наглядеться. Вершины сосен вонзаются в голубое безбрежие неба, солнце золотит настоянный на хвое душистый воздух, а в прореженные кроны сочится
синева далеких высот. Вот бы подняться над лесным царством, посмотреть: а что же там, за синей далью?
Когда же его мечта стала явью, когда он, сын лесника, поднялся над землей, его целиком захватило и околдовало пьянящее чувство скорости. Быстрота движения все в нем перевернула, сделала его другим. Уже хочется изведать не только пределы скорости, но и дальности и высоты. Но есть ли они, эти пределы, если сами стихии, в которых пребываешь, беспредельны? Тут с человеком происходит невероятное: вдруг пробуждаются спящие в нем самом чувства, и он, удивляясь и радуясь, каждый раз как бы заново открывает самого себя. Не потому ли Пушкарев ждал каждый полет как какого-то чуда и благоговейно воспринимал всякую его новизну?
Вот опять что-то неожиданно взбудоражило его. Алексею трудно было усидеть в своей курсантской обители. Его безудержно влекло в тот степной, цветущий, как оазис, поселок, на который с воздуха уже не мог наглядеться. Он считал великой несправедливостью, что на его полетной карте этот видный ориентир обозначен лишь крошечной точкой и даже в стороне от дорог, которые, если приглядеться, тянутся к нему со всех четырех сторон света.
Приходил вечер, и Алексей спешил туда, где сходились эти дороги и тропы. Раз он не застал Марину. Девушки встретили его многозначительными улыбками:
— А Марина вальсирует за кулисами, на кухне.
— Сегодня ее очередь картошку чистить.
В бойких голосах студенток Пушкарев уловил завистливые нотки. А может, ему показалось, может, у девушек просто беспечно-веселое настроение и они хотели, чтобы он остался с ними. Не одной же Марине танцевать с таким парнем. Но все же они пошли на кухню, позвали подругу:
— Марина, тебя летчик спрашивает.
С таким пафосом, так артистично было произнесено: «летчик», что Пушкарев невольно подтянулся и принял бравый вид. Но, увидев Марину, смутился. Не знал, как она отнесется к тому, что он появился на кухне.
— Пришел вам помочь, — сдержанно сказал Пушкарев, обращаясь и к