Плавучий город стр. 243
как воду и солнечный свет. Когда мои азалии начинают увядать, я знаю — им не хватает смеха.
— Вы шутите именно поэтому?
— Отчасти, — кивнул Цунетомо. Он жестом предложил Николасу еще чаю. — Мой отец был великим озорником. Я еще не рассказывал тебе, как он наведался в гостиницу, где мы с женой проводили медовый месяц? Ну так слушай! Он подложил под наше окно рачку шутих. Ха-ха! Да, на такие штуки он был великий мастер. Для многих было трагедией, когда его убили. Понимаешь, мои шутки — это возможность сохранить живую частицу отца. В твоем смехе, в смехе других он вновь возвращается в этот дом,
возвращается подложить шутиху под мое окно.
Этот разговор особенно запомнился Николасу, так как он состоялся в первую весну после гибели полковника. Несколько месяцев Цунетомо не приглашал его к себе, хотя тот постоянно встречал Оми и Хачи в доджо. Правда, тогда Николасу было не до размышлений, почему оябун от него отстранился, но были моменты, когда ему отчаянно недоставало этих послеполуденных встреч с Цунетомо. Только тогда он понял, как много они для него значили.
Конечно, мальчик любил и уважал отца. Но при все этом полковник оставался западным человеком, и это отдаляло его от сына, как бы ни старался отец проникнуться восточным образом мыслей. Цунетомо давал Николасу то, чего не мог дать полковник Линнер: подлинное восточное восприятие мира. Возможно, именно поэтому полковник и познакомил сына с оябуном.
Весной 1964 года Цунетомо неожиданно появился в доджо, где занимался Николас. Он провел полтора часа, наблюдая за тем, как испытывает Николаса сенсей. К этому времени Николас имел неплохую подготовку, к тому же в другом доджо он занимался еще и ниндзютцу. Эта тайная древняя борьба отличалась нестандартными, а порой и поразительными приемами, с которыми он отражал атаки сенсея айкидо.
Оябун спокойно ждал мальчика, а телохранители Цунетомо держались поодаль — чтобы не нарушить гармонию, с такой тщательностью созданную в классе сенсеем. Николас, обрадованный встречей с оябуном, был счастлив получить приглашение на чай с соевыми сладостями.
Позже, вспоминая слова Цунетомо, Николас понял, насколько глубоко он переживал смерть полковника. Быть может, это разбередило в его душе рану, ведь отец оябуна тоже был убит, правда, много лет тому назад, но рана все еще кровоточила. Оябуну и Николасу требовалось время для исцеления душевных ран, прежде чем они смогут возобновить свои встречи, поэтому Цунетомо и отдалился на время от мальчика. Кроме того, сыграли свою роль соображения этики — оябун не хотел, чтобы Николасу показалось, будто он старается каким-то образом занять место отца в сердце мальчика.
— Я — Цунетомо, — сказал он в тот день, глядя на набухшие бутоны нежных азалий. — А ты — сын полковника. Я — оябун, а твой отец был зодчим грез. Знаю, ты не поймешь этого сейчас, нужно время...
Чайная церемония у Цунетомо могла длиться довольно долго. Это было священное время — в эти часы все его люди и советники знали, что оябуна нельзя беспокоить. Таким образом Цунетомо отгораживался от житейских забот.
— Посмотри, — сказал он. — Этот сад окружен с четырех сторон. С трех сторон — фусума — раздвижные двери в дом; четвертая — ограда участка. Все растения в саду невысоки: никакой