Плавучий город стр. 244
ветер не тронет кусты, зато солнце и тень заключены в него, словно кораблик в бутылку. Сидя здесь утром или в полдень, глядя на игру света и теней, начинаешь понимать природу жизни и времени — ведь в конце концов здесь ничего не меняется. И на исходе каждой ночи освеженный сад готов к новому витку жизни.
Николас, так долго живший лишь воспоминаниями об отце, почувствовал, как что-то открывается в его душе.
— Я вижу здесь отца.
— Да, в этом саду рано или поздно найдешь все, — сказал откровенно польщенный Цунетомо. Расправляясь со сладостями, он смотрел, как Николас потягивает крепкий зеленый чай. Некоторое время они сидели и молчали, оба думали о полковнике. Наконец Цунетомо сказал:
— Я расскажу тебе старинное предание. А когда закончу, хочу, чтобы ты сказал мне, что ты об этом думаешь, — он прокашлялся. — В дни, когда первый сёгун из рода Токугава еще не объединил Японию, жил один любвеобильный феодал. Впрочем, в остальном это был достойный человек, и все вассалы уважали его. Наложницы народили ему много сыновей, но законный сын был только один. Отец полюбил его еще тогда, когда тот сам вырвался из материнского чрева, хотя лежал там в неправильном положении. «Он должен был умереть, — сказали отцу пораженные доктора, — и ваша жена с ним. Но воля к жизни младенца оказалась сильнее».
На глазах у отца сын вырос и повзрослел. В боевых схватках отец охранял сына своими латами и своим сердцем. Но случались времена, когда он не мог брать сына с собой в дальние и небезопасные поездки; тогда он оставлял его на попечение молодого вассала, которому сёгун доверял как члену собственной семьи.
— В день, когда сыну исполнился двадцать один год, он заболел, и, несмотря на все мольбы и угрозы сёгуна, доктора ничем не могли помочь ему. В день похорон юноши, когда курились благовония, а все монахи из владений сёгуна собрались на месте погребения, молодой вассал,
на попечение которого отец часто оставлял сына, подъехал к храму, спешился и совершил ритуальное самоубийство перед алтарем Будды.
В сад залетели три ржанки: две уселись на остриженный куст азалий, а третья — поодаль, на круглую верхушку самого высокого валуна.
Николас с минуту смотрел на птицу, потом сказал:
— Ваш рассказ говорит мне, что долг — не только семейное дело. Все зависит от времени и места, но прежде всего — от собственного выбора, — он поднял глаза на Цунетомо. — Я правильно понял смысл предания?
Старый оябун улыбнулся.
— Я не монах-ринсей, И не могу судить, верен ответ или нет. Мне больше хотелось знать, затронули ли мои слова твою душу.
Долгие годы Николасу вспоминалась эта легенда из феодальных времен. Конечно, основы кодекса чести были заложены в нем полковником-американцем и матерью-японкой. И все же именно Цунетомо развил эти чувства в то время, когда Николас взрослел.
Осенью 1971 года Николас был уже юношей. На протяжении восьми лет он приходил в дом Цунетомо раз в две недели. Но однажды в комнате для чайной церемонии он оказался не один. Там была девочка, почти ребенок, и Николас очень удивился, узнав, что она его ровесница.
До сих пор его опыт общения с девушками сводился к нескольким бурным увлечениям, которые он трагически