Последний удар сердца стр. 27
традиции он почти никогда не называл отца папой, а практически всегда Ильей, так, как обращалась к нему Юля.
— Нет, на этот раз не получится его повидать, — сумела произнести, прежде чем расплакаться, Юля и, забежав в дом, прикрыла лицо руками.
— Чего это с ней?
Покровский даже не нашелся что ответить.
Мягко постукивал колесами поезд Прага — Москва. В трехместном купе международного вагона на нижней полке сидели рядом Юля и Покровский. Данька лежал на средней. За окнами проплывали ночные пейзажи.
— Посмотри. Заснул уже? — тихо спросила Юля.
Юрик поднялся, глянул. Данька уже спал. Рот чуть приоткрыт, посапывал.
— Дрыхнет. — Покровский отложил откидное сиденье, устроился напротив невесты, взял ее руки в свои. — Все очень странно, — произнес он. — Если тело не востребовано родственниками, его обычно отдают для анатомического театра в мединституты, чтобы студенты по нему обучались. А тут кремация.
От этих слов Юля вздрогнула. Ей не хотелось, чтобы Юра так говорил о ее брате.
— Не надо об этом, — сказала она. — Я вчера ревела, сегодня ревела. А теперь чувствую, жив он. Это точно.
Покровский заглянул Юле в глаза.
— Думаешь, я с ума сошла? Мы с Ильей всегда друг друга чувствуем, с самого детства. Уже сколько раз проверяла. Когда ему плохо бывало, я об этом точно знала. И, когда я в детстве в лесу заблудилась, он сразу меня искать пошел, раньше, чем родители беспокоиться начали. Почти сразу и нашел. Сказал, что ему словно кто-то подсказывал, куда идти.
— Хорошо, что ты в это веришь, — мягко сказал Юра, поглаживая ладонь своей невесты. — Вот только Даньке рано или поздно придется сказать, — напомнил он. — И лучше раньше, чтобы не обозлился на нас потом. Все-таки Илья самый близкий ему человек. Мальчишки, они сперва матерей больше любят, а потом, как подрастают, отцов.
Юля словно не слышала, что говорит ей Юра, она смотрела за темное, словно облитое расплавленным битумом, стекло вагона и беззвучно шевелила губами.
— Ты с ним сейчас разговариваешь? — спросил
Покровский.
— Не мешай, — прошептала Юля.
9
Плотный поток машин плыл по Ленинградскому проспекту столицы. Антон Никодимович Голубинский не очень уверенно вел машину. Все же последние годы почти всегда ездил с шофером, вот и терял навыки вождения. Спасало лишь то, что ехал он сегодня на большом джипе, от которого сами собой шарахались владельцы менее габаритных авто.
Включив «аварийку», Голубинский остановился у тротуара. Заждавшийся его Матвей Сахно тут же нырнул в салон.
— Здорово, Голубь! — несколько напряженно поприветствовал Антона Никодимовича Сохатый. — Поздравляю с новыми погонами. Не возгордился, генералом став?
— В другое время я бы банкет организовал, — прищурился, глядя в зеркальце заднего вида, Голубинский, пропустил огромный мусоровоз, нагло шедший по соседней полосе. — А теперь одни только проблемы.
— У биатлониста нашего, что ли, проблемы? — огорчился Сохатый.
— У него-то как раз все в порядке. Мне докладывают. Тренируется. Стреляет, как снайпер. Я бы его уже в дело пустил. Но он просит день-второй отсрочки. Мол, не восстановил еще форму. Пришлось согласиться.
— Выкладывай свои проблемы, — предложил Сохатый.
— Правильно в народе говорят, что свято место пусто не бывает, — многозначительно проговорил Голубинский.
— Да не нервничай ты так. Не дергай машину. А еще лучше стань где-нибудь, — не выдержал Сохатый. — Долбанемся еще. Конечно, твое удостоверение кстати окажется, но никуда же мы с тобой не спешим.
— И