Повести о Ветлугине стр. 10
есть! Вероника Васильевна, вот он сдает книгу, дайте мне!
— Сейчас, дружок, сейчас! А тебе какую, Ладыгин?
Вероника Васильевна знает по фамилии всех постоянных читателей. Она неторопливо расхаживает по ту сторону стойки, перебирая книги. В ее руках — моя судьба, по крайней мере на сегодняшний вечер. Хорошо ли проведу его, с увлекательной ли, интересной книгой вдвоем? Эх, мне бы ту, со львами!..
Теперь, спустя много лет, не могу припомнить лица нашей библиотекарши, зато помню ее пальцы: тоненькие, проворные, предупредительно раскрывающие передо мной одну книгу за другой. И еще подробность: указательный и средний пальцы правой руки всегда в чернилах. Как у девочки!
А потом я возвращаюсь домой. Бодро перепрыгиваю через канавы, прижимая к себе библиотечные книги. Теперь уж дядюшка не страшен мне. Я не один!
К сожалению, я читал слишком жадно и беспорядочно, до одури, до тумана в голове. Казалось, все глубже уходил на дно книжного океана, без надежды вынырнуть на поверхность.
Да, мог стать одиноким фантазером, книжником, оторванным от действительности. Искал бы в книгах не помощи в борьбе — лишь утешения, забвения.
Но этого не случилось благодаря Петру Ариановичу…
Бывало, впрочем, не помогали и книги. Проигравшись в клубе, дядюшка несколько вечеров оставался дома и раскачивался в качалке, злой, приставучий, словно осенняя муха. Тетка обматывала себе голову полотенцем, намоченным в уксусе, прислуга боязливо забивалась на кухню, дети размещались по углам, зареванными мордочками к стене, а я откладывал книги и кидался к выходу.
— Леша, куда?
— К Андрею. Уроки делать…
Перебежав улицу, я приникал к стене дома и издавал условный свист. Троекратный, согласно хорошим романтическим традициям!
Тотчас же в окне появлялся силуэт моего приятеля. Я видел, как он мечется по кухне, торопливо натягивая шинель.
— Андрюшка, куда?
От грубого голоса его отца дребезжали стекла.
— «Куда, куда»! — бранчливо отвечал Андрей. — Сами знаете куда. К Лешке. Уроки готовить…
Он кубарем скатывался с крыльца, и мы мчались по улице, будто подхваченные снежным вихрем.
В кружащейся белой пелене возникали низенькие домики с нахлобученными по самые окна крышами. Одна игра сменяла другую. То мы пробирались вдоль заборов, сжимая в руках воображаемые карабины, то перепрыгивали через канавки и сугробы, «сбивая след». А если нас нагонял случайный прохожий, трусивший озабоченной рысцой, мы сопровождали его до самого дома, оберегая от предполагаемых преследователей.
Город принадлежал в эти часы только нам. Он волшебно преображался. Собор, купол которого облаком нависал над улицей, превращался в вершину Кордильер. Сами улицы казались каньонами. И мы, как белки в колесе, без устали кружили в этом маленьком, выдуманном нами мирке, подгоняемые
своим воображением.
Вспоминая это время, понимаю, что мы грезили на ходу. Свойство возраста!..
Улицы были пустынны и тихи. Лишь снег негромко поскрипывал под ногами. Мелькали низенькие дома, провожая нас тусклым взглядом, — в Весьёгонске рано ложились спать…
Но как-то раз мы увидели свет в окне.
— Лампу зажгли, — сказал Андрей. — У исправницы…
Подле двухэтажного деревянного дома стояло дерево.
В столбе света, падавшем из окна, — почему-то зеленом — иней на ветках искрился подобно стеклярусу на празднично убранной елке.
— Отчего зеленый?
— Лампа под абажуром.
К окну подошел человек и отдернул штору.
Это был Петр Арианович.
Нет, он не заметил меня. Он смотрел поверх моей