Повести о Ветлугине стр. 11
головы куда-то вдаль, со знакомым, задумчиво рассеянным выражением. Таким бывало его лицо на уроках, когда он рассказывал о северных морях.
— О! Смотри-ка — Петр Арианович!..
Он отошел от окна, позабыв задернуть штору.
Комната была теперь хорошо видна. Множество карт лежало повсюду — на столе, на узкой койке, даже на полу. В углу возвышалось громоздкое сооружение наподобие чана, в котором отсвечивала вода.
Что бы это могло быть?
Лампа под зеленым абажуром бросала спокойный круг света на исписанный до половины лист бумаги.
Несомненно, именно здесь, в этой тесной комнате, доверху набитой географическими картами, на столе, заваленном раскрытыми книгами, скрывалась тайна нашего учителя.
Потянувшись, Петр Арианович вернулся к чану.
Мы, поднявшись на цыпочки, продолжали смотреть в окно.
Стоя спиной к нам, учитель географии что-то сделал с чаном, отчего тот стал медленно вращаться. По потолку побежали, закружились светлые пятна. Ага, это учитель нарезает ножницами бумагу на маленькие кусочки и бросает в воду…
Нехорошо подглядывать в окна, но так уж случилось в тот вечер. В извинение себе и Андрею могу лишь сказать, что подглядывание продолжалось не более двух или трех минут.
Старушка в чепце, сидевшая у стола с вязаньем, — вначале мы не заметили ее — что-то сказала, посмотрев в глубь комнаты. Тотчас протянулась оттуда узкая смуглая рука и задернула штору.
Андрей тихонько вздохнул…
С того вечера мы зачастили в переулок, где жил учитель. Тайна притягивала нас как магнит. Прижавшись к изгороди или втиснувшись между присыпанными снегом кустами, надолго, в ожидании новых чудес, замирали перед освещенным окном. Но штора больше не раздвигалась…
Между тем туман таинственности, как выражался дядюшка, сгущался вокруг нашего учителя все больше и больше.
— Оригинал, своеобразного ума человек, — с двусмысленной улыбкой говорил помощник классных наставников Фим Фимыч. — На почтамте удивляются: состоит в переписке чуть ли не с половиной России! Письма на его имя приходят из Москвы, из Петербурга, из Архангельска. Даже, можете себе представить, из Якутска!
— Непонятно! Из Якутска — в Весьёгонск?! — изумленно спрашивал дядюшка. — Кто же может ему писать? И о чем?
Фим Фимыч разводил руками.
Ему пришлось развести их еще шире, когда стало известно, что во время ледохода учитель, как маленький, пускал на реке кораблики.
Да, так оно и было. Мы видели это с Андреем собственными глазами.
Обычно ледоход в наших местах начинается в первой половине апреля. Однако в том году весна была необычайно ранней.
В середине марта вдруг потеплело. Подули южные ветры, снег растаял, и по реке поплыли льдины.
Тотчас ребята, жившие вблизи реки, и мы в том числе, кинулись к мосту. Наперегонки с нами бежали ручьи.
Делая плавные повороты, неторопливая Молога текла среди бурых огородов и деревянных домиков, вплотную подступивших к воде. Тоненькие льдинки кружились в завихрениях пены и задевали за низко нависший прибрежный кустарник.
Ярко сверкали на солнце кресты собора. Байкал большой колокол на звоннице. День, к нашему удовольствию, был воскресный.
Мы стояли с Андреем в толпе на деревянном мосту, навалившись грудью на перила, оцепенев от восторга.
— Глянь-ка, учитель! — удивленно сказали рядом.
Я посмотрел на берег, но увидел только стаю гусей. Надменно озираясь, они проследовали огородами к реке.
— Левее, левее!.. Вон там, — подтолкнул меня локтем Андрей. У самой