Поводырь (СИ) стр. 149
надворная советница.
Кстати, все богатство, исключая четырехместную коляску на рессорах, как хозяйка уверяла — Петербуржской работы, оценивалось всего на всего в пятьсот десять рублей. За экипаж — еще семьдесят, только коляску Гинтар брать не хотел. Пришлось купить себе. Как-то не гармонично бы получилось — оставить вдову без дома, но с тележкой. Вроде намека: собирайте вещи и выметайтесь…
Прошлись по комнатам. Бывший слуга — уже как хозяин, я просто из любопытства. Как-то не довелось в прежней жизни побывать в «памятниках купеческой архитектуры 19-го века». Тем удивительнее оказалось открытие — почти все комнаты представляли собой узкие, но длинные «вагончики». Видимо, здесь все дело в перекрытиях этажей. Какими бы ни были деревянные балки по толщине, вряд ли они выдержат тяжелый пол больше трех метров шириной.
Пока Артемка с одним из казаков конвоя ездили за стряпчим и чиновником Муниципалитета, мы с управляющим Фонда прогулялись по пожухлой траве пустыря.
— Десятина земли на Юрточной горе не меньше двухсот рублей стоит, — делился со мной угловатый прибалт. — Так, что усадьба мне всего в триста десять обходится…
— Десятина, это сколько в гектарах будет?
— Во французских? — вскинул брови Гинтар. — Так, чуточку больше гектара и будет. А зачем вам, мой господин?
— Брось, — поморщился я, резко меня тему. Даже прибалт знал, как
относятся десятина и гектар. Может и Гера должен был бы, да не подсказал? А я мучался. — Даже в мыслях забудь себя слугой считать. Ты мне единственный близкий человек здесь. Мой мост к дому. Да и не по чину тебе ныне… Так что там с участком?
— Пустырь сей я Фонду под строительство продам. За те же двести и продам, чтоб не болтали всякое… Коли артель свободная найдется, так с лета и здесь строительство затею. Еще один дом доходный для фонда. Чай не вечно купчин обирать. Стекла у Исаева много на складах. Я вексель ему выписал, выкупил большую часть. Так-то он по двенадцать за лист просил, но за десять с радостью отдал. Еще и добродетелем называл. А как в городе все строиться затеют, так и я стекло свое продавать начну. Ни на Александровской, ни здесь столько не нужно…
Я взглянул на неплохо одетого, седого господина. Весьма уверенного, чувствующего свою значимость и живущего делом. Такого, каким хотел бы видеть любого и каждого жителя моей страны.
Вернулся в номера каким-то… одухотворенным, что ли. Прогулка по свежему воздуху, или новый образ Гинтара так на меня подействовали — не знаю. И врать не буду.
Аппетит разыгрался — время к обеду, а я и не завтракал, как следует. Но день как начался бестолково, так и продолжался. Стоило переодеться и выйти в столовую, к накрытому уже манящему ароматами столу, как явился потный, раздраженный господин в волочащейся по полу шубе. Вошел, и не подумав постучаться, не спросясь, уселся за мой стол, да еще ослепительно-белой, чистейшей моей салфеткой принялся пот со лба утирать.
«Воронков, Лазарь Яковлевич, стряпчий, — шепнул Гера, — батюшка его для относительно честных предприятий привлекает».
— Фу-у-ух, — пыхтел, между тем, мой незваный нахальный гость. — Ну, ты и забрался! Конец света. Тьмутаракань! Городишко плохонький. У одного моего клиента, до Великой Реформы, сельцо в Подмосковье поболе было… И людишки-то какие-то здеся… Угрюмые