Поводырь (СИ) стр. 52
канцелярии этой самой Елены Павловны. И снова без консультации Герочки ничего бы не понял. Оказывается, княжна попечительствует Императорскому вольному экономическому обществу, а мы, то есть я — Герман Густавович Лерхе, имею честь состоять членом этого высокоученого собрания.
Впечатлил список акционерных обществ, доли в которых объявлялись к размещению в свободном рынке. Еще больше удивила общая сумма за 1863 год — 1,2 миллиарда рублей. Колоссальная цифра. Гера утверждает, что бюджет годовой Российской Империи не превышает пятиста миллионов…
В «Инвалиде» вялое описание перемещений полков по территориям Великого Царства Польского. Боевые действия не упомянуты, но не станут же десяток тысяч человек просто так гонять по немаленькой стране. Похоже данные мне инструкции по подготовке к волне ссыльных несколько преждевременны. Восстание все еще не подавлено.
Кольнул в сердце комментарий бывшего теловладельца. Пришлось признать — действительно забавляюсь. Читаю о событиях в этом, новом для меня мире, а воспринимаю их так, словно это ни как меня не касается. Как там, дома, читал бы о забастовке в Гондурасе… Все еще не ощущаю родства с этой страной, с этим временем, с этими людьми. Стрелками всю карту изрисовал, полки расставил, а людей в этих квадратиках не увидел.
Гера удивился. Не ожидал такой моей реакции. Ну и ладно. Главное заткнулся и задумался. Может быть, когда-нибудь он и сумеет меня понять. Было бы славно…
Письма хотел отложить на сладкое. Очень любопытно было выяснить — о чем таком важном хотела мне поведать Великая княгиня. Судя по титулу — член Императорского Дома. Послание от отца вскрывать было страшновато. Словно чужое. Боялся обнаружить выражения любви к сыну, тело которого я — чего уж там скрывать — попросту отобрал. Заранее себя оправдывал — мол, не сам этого Германа выбрал, не сам в голову вселялся. Но слабое это оправдание — снова жить, кто хотел? Так хотел, что границы миров треснули.
Я хотел! И хочу. И буду. Потому что мне нельзя обратно. Дорога эта в одну сторону. Пройдет время, и я стану Германом настолько, что даже мысленно буду к себе так обращаться. Но ведь получать письма от родных я уже сейчас начал. Оттого и поганенько на душе.
За дверью спальни-кабинета ругались Борткевич и Хныкин. Изо всех сил спасали меня от участи чтеца чужой корреспонденции. Оба принесли заказанные мною отчеты и оба надеялись первым предъявить труды пред моими светлыми очами. Конкуренция — великая сила. Прибежали ни свет, не заря, а я ведь к полудню назначал. Значит, хотят чего-то от меня. Денег? Вряд ли — я по их традициям деньги только
отбирать должен. Карьеры хотят? Ага, вот прям счас все дела брошу и потащу обоих в Томск! Разбежался. Протекцию заслужить надобно, и не эксплуатацией рабского труда подчиненных, а личными достижениями.
Почему решил, что мелкотня секретарская всю ночь пахала, чтоб начальники сосранья мне папочки принесли? Ты, Герочка, сам подумай! Реально ли за ночь в одиночку такой объем работ произвести? И не отписки ведь припёрли, в надежде, что мое превосходительство по юным летам, все одно ничего понять не в силах. Не стали бы пузами у дверей бодаться за отписки… Впрочем, сейчас определим степень наглости каинских государевых людишек.
Учить еще и учить молодого казачка.