Поводырь (СИ) стр. 63
рядом не было, но я и так знал, что мое лицо не на много отличается по цвету от подбоя генеральского пальто. И еще знал, что зря собрал эту публику. Стоило выбрать парочку по списку Борткевича и побеседовать тет-а-тет. Поддержать желание строить производственные предприятия, помочь. Остальные потом и сами бы подтянулись. А теперь-то что с ними делать? Взбешенный Гера настойчиво рекомендует обратить внимание на торчащую из-за пояса Безсонова рукоятку немецкого револьвера.
Я пытался просчитать варианты, отгородиться от эмоций, подумать. И плюнул. Может быть, первый раз в жизни. Расслабился и позволил себе поплыть по течению. И вдруг испытал невероятный, на уровне оргазма, экстаз освобождения. Будто могучая океанская волна накрыла меня с головой, смывая, растворяя шаткие преграды, понастроенные во мне толерантным двадцать первым веком. Стало вдруг совершенно ясно, что мне можно педераста назвать пидором и никакое телевидение не обглодает меня до костей за это. Можно дать в морду подлецу и он не потащит в суд по правам человека. Дуэль, Герочка? Это же прекрасно! Да здравствует дуэль! Это честно, а исход Божьего суда не зависит от толщины кошелька. Только от крепости руки и верного глаза.
В глазах посветлело, но я не торопился отпускать это упоительное чувство. Представьте! Я почувствовал себя свободным. Истинно свободным. И это не имеет ничего общего с вседозволенностью. Это… как ощущение правды. Вдруг начинаешь понимать — это черное, а вот это белое. Вот это правильно, а это против Бога. Именно так. Не против человеческой морали или традиций. Против Бога. Неправильно. И пока я в праве — ни что и ни кто не способен мне помешать поступать так, как я считаю верным. Именно в тот момент я поставил на кон собственную жизнь, и знал, что не умру от пули из дуэльного самопала. Господь не попустит.
Вместе с просветлением в глазах пришло четкое понимание того, что именно и как я должен сейчас сделать. И мне это нравилось.
Пауза затягивалась. Купцы потели, но не двигались с места. Я стоял перед ними, еще одну долгую минуту стоял и молчал. А потом прошипел сквозь зубы. Тихо и зловеще:
— Встать, бляди толстопузые!
Зашелестели по рядам вздохи, взвизгнули предатели-стулья. Потом из первого ряда, кряхтя и упираясь ладонями в коленки, поднялся жилистый старик. Пробил плотину. И уже в эту маленькую дырочку ухнул весь пруд. Задвигались, заскрипели ножками об паркет отодвигаемые кресла. Вспыхнули искрами богатые меха. Вся это толпа, вся наряженная словно новогодняя елка человеческая спесь, поднялась на ноги.
— Молчать и слушать, — продолжал я голосом мудрого удава Каа. Заметил — действовало. Что-то все-таки есть общего у психологии толпы с теми мартышками — бандерлогами из киплиговских джунглей. — Я пришел сюда, чтобы поведать вам, как мы станем жить дальше. Что при мне будет хорошо и мной поддерживаться, а что дурно и за что карать стану жестоко. Но вы, собравшись в гурт, становитесь баранами, а со скотом мне говорить не о чем…
Рванул из кармана список.
— Купец Ерофеев?
— Здеся, Ваше превосходительство, — тот самый старик из первых рядов. Кто бы сомневался.
— Через два часа быть у меня в гостинице…
Не ждал согласия. Не появятся сами, приведут под конвоем. Земский судья смеяться по ночам станет,