Пренебрежитель стр. 294
кажется, сообразил, что он ударился о скалу, что каска почему-то не смогла его защитить… Он и сам, наверное, едва не терял сознание, продолжая висеть подо мной. Сейчас мне кажется, что, возможно, он уже понимал, что больше не жилец, и потому думал лишь о том, как спасти меня… Но тогда мне было не до размышлений, я просто находился в отчаянии – нет – в ужасе; я только и мог повторять одну-единственную засевшую в горле фразу в попытке заставить его попробовать подняться еще раз. Не знаю, что именно произошло, но у него действительно что-то было с рукой… и кровь стекала по лицу… я пытался его убедить… меня начинало трясти… а он оставался абсолютно спокоен. Он был настолько спокоен, будто речь шла о том, чтобы мы на время пошли разными путями, а часа через два вновь где-то встретились. Это спокойствие сводило меня с ума… хотя, конечно, это было не спокойствие, он просто был настолько обессилен… да, скорее всего. Но тогда это казалось непоколебимым спокойствием в страшнейшие минуты. Это было невыносимо… Я боялся, что Ян в любой момент мог начать развязывать или рубить веревку; примолкнув в какое-то мгновение, я с содроганием ждал неизвестно чего, боясь, что он вновь повторит эту странно обычную фразу, которая там, наверху, означала конец всему: «Тебе придется меня отпустить…» Но он ничего не делал, и лишь в какой-то момент сказал мне оглушающим шепотом:
– Перережь веревку. Я сам не смогу.
Я долго молчал. Эти слова до такой степени застали меня врасплох, что заставили напрочь забыть и о рации, и о спасателях…
– Мне нечем, – сказал я наконец. – До рюкзака не дотянуться, а под рукой ничего нет.
– Не ври. Не ври мне в такой момент…
– Нет у меня ничего…
– Не ври. У тебя запасной нож в ботинке.
Это была правда. Слезы заструились у меня по лицу от мысли о том, насколько хорошо Ян знал меня… Я еще пытался отпираться, но он был непреклонен. В конце концов он прошептал:
– Неужели ты ничего не понимаешь, Ману? Ты, ты должен жить. Кто-то должен построить нашу школу, Ману…
Я ничего не смог с собой поделать – я окончательно разрыдался, поэтому не очень хорошо помню, что он говорил дальше, как все-таки убедил меня дотянуться рукой до собственной ноги… Из-за боли – всхлипы усугубляли мое состояние – мне удалось это не сразу, но в те минуты я едва ли ее замечал; то была не боль, то была просто какая-то сила, не дававшая мне совершать действия с привычной легкостью. Потому что другая боль затмевала все вокруг… И вот я достал из ботинка нож… – Рауль потянулся к собственному рюкзаку. – Этот самый нож…
Гид вынул из внешнего отделения и тут же раскрыл свой старый нож с перебитой, обмотанной изолентой коричневой рукоятью. Держа его перед собой на обеих ладонях, лихорадочно осматривая, Рауль надломленным голосом произнес:
– Это его подарок. Его! Подарок. Его подарок, который он преподнес мне, когда я покорил самую первую свою вершину, совсем простую еще, невысокую. – Рауль вдруг ненадолго замолчал. Несколько следующих минут ему было сложно говорить; в речи проступил