Пренебрежитель стр. 311
поднял лицо. Тут же увидев Германа в непосредственной близи от себя, он резко отшатнулся и так нахмурил свои редкие светлые брови, что они едва не сошлись у переносицы. На мгновение он остановился как вкопанный, обозревая Германа злобным, уничтожающим взглядом, после чего сделал несколько шагов в сторону, где его было слышно, но не очень хорошо видно. Там он точно так же, как и Герман, занялся чисткой зубов.
Герман напряженно вздохнул, отворачиваясь от утонувшего в полутьме силуэта. В памяти наконец-то отчетливо всплыло то, как неожиданно для самого себя он прыгнул на Антона, как придавил к земле, как руки вдруг сомкнулись на его шее… Цепочка этих действий казалась ему глупой, противоестественной, нереальной. Он неприятно поразился самому себе, однако особенно сильно совесть мучить его не стала. То, что он накинулся на Антона, не помня себя, – это, разумеется, выставляло его в совершенно неприглядном свете; однако Германа успокаивала мысль о том, что его истинным намерением ни в коем случае не было довести происходящее до трагической развязки, и он это отчетливо понимал. Ведь даже если в тот момент он не видел перед собой ничего, кроме человека, на которого обрушивал свою грубую силу, то включившийся в следующее же мгновение здравый смысл заставил его вдуматься в то, что он делает.
Главный вопрос заключался лишь в том, где этот здравый смысл отсутствовал те несколько определяющих секунд, точнее – что заставило животные инстинкты на некоторое время взять над ним верх. Разве не нескончаемые, настырные, осточертевшие провокации Антона, не дававшие Герману спокойно вздохнуть на протяжении уже стольких дней, ввергли его в такое состояние? С этими мыслями слабое чувство вины за свою реакцию окончательно покинуло Германа. Его вытеснила искренняя, граничившая с ненавистью неприязнь к Антону.
Сощурившись, Герман снова вздохнул – как ему подумалось, с облегчением, что докопался до причин собственного беспокойства. Однако былая тяжесть и даже какая-то щемящая боль не исчезли из его груди. Это означало только одно: происшествие с Антоном не было единственным, что глодало его в столь ранний час. Было что-то еще; что-то, кажется, даже намного более существенное.
Пока значительно снизивший темп чистки зубов Герман был занят своими невеселыми размышлениями, Антон сделал шаг из темноты по направлению к палатке и, шарахнувшись по пути от не обратившего на это внимания Германа, чуть не столкнулся у входа с выбиравшимся из-под тента Раулем. Едва гид вытянулся в полный рост, как тут же застыл, скрестив руки на груди и слегка ссутулившись. Некоторое время он настороженно смотрел по сторонам, затем задрал голову вверх.
– Не нравится мне это, – негромко сказал он вдруг.
Герман и Антон молча устремили свои взгляды в том же направлении. Сначала Герман не понял, к чему именно относились слова Рауля. Набрав в рот немного растопленной накануне воды из зажатой в руке жестяной кружки, он сплюнул остатки зубной пасты в снег, после чего еще раз вскинул глаза вверх и только тогда осознал, что на небе не было видно ни одной звезды. Одновременно с этим Антон неопределенно хмыкнул и исчез в палатке.
Да, черное ночное небо было плотно затянуто облаками, и лишь бледное сияние, просачивавшееся сквозь один из редких разрывов между ними, указывало