Пренебрежитель стр. 359
скату и завернул направо, за угол.
Каким-то образом он действительно сумел добраться до нужной ему точки. Там, чуть ниже, где основная масса горы была теперь по правую руку, а трещина – по левую, находился тот самый уступ, который еще вселял в него крохотную надежду. Голубая затихшая куртка. Герман замедлил было шаг, пытаясь отдышаться – воздуха не хватало не из-за бега, а из-за зашкаливавшего напряжения, – и решительно двинулся туда. Он постарался вновь ускориться, но на сей раз ему это не удалось. Колени слегка дрожали, не слушались; каждый шаг отдавался глухой болью в плече.
Герман находился посреди голубого ледового хаоса, и, продвигаясь вперед, он отчетливо видел, что Антон лежит там, на животе, ногами к нему, и не двигается. Исполнившись отчаяния, замерший было Герман все же заставил себя преодолеть еще несколько метров полушагом-полубегом, после чего едва сумел резко затормозить: он неожиданно подобрался к невидимому доселе провалу, отделявшего его от уступа. Необходимо было преодолеть пропасть – метр в длину, бесконечность в глубину. Но Герман даже не раздумывал. Сделав пару шагов назад, он разбежался, оттолкнулся и прыгнул. Упав на одно колено, Герман приземлился чуть ниже, на нужном ему крохотном, узком уступе.
Моментально сфокусировавшись на голубой куртке прямо перед собой, Герман тотчас же вскочил на ноги. И тут он увидел казавшуюся в мглистом свете бурой субстанцию, растекавшуюся по серому снегу вокруг пуховика. Приоткрыв рот, Герман отнял ладонь от своего плеча, приблизился к неподвижно лежавшему человеку и обессиленно рухнул на колени перед ним. Его напряженный слух уловил тихое, судорожное сопение. Неужели Антон все же еще был жив?
Трясущимися руками Герман перевернул его и на мгновение потерял дар речи. Кровь обильно просачивалась сквозь ткань изодранного пуховика. Ее сразу стало намного больше, и она в одночасье затмила собой все остальное. Антон был еще жив; однако, по-видимому, при падении он так сильно приложился о неровности бугристого ледяного уступа грудной клеткой, что переломал ее. Он не мог нормально дышать. Хрипел, хрипел с жутким свистом. Его лицо не пострадало; однако оно было так ужасно окровавлено, перекошено… бурая субстанция сочилась и из его правого виска.
Антон приоткрыл глаза. Он еще соображал. Узнав человека перед собой, блондин вперил в Германа немигающий взгляд; лицо исказилось еще сильнее, страшнее. С оглушающе громким, несоразмерным дыханию свистом Антон, пытаясь приподнять голову, плюясь кровью и бешено вращая округленными глазами, начал безумно хрипеть:
– Это ты… это все ты…
Герман беспомощно протягивал к нему трясущиеся руки, не зная, что предпринять. Его взор скользил по телу пострадавшего, ища хоть какую-то зацепку, хоть какую-то подсказку, что можно сделать, чтобы хоть как-то помочь ему. Герман в отчаянии приложил руки к виску Антона, будто на мгновение всерьез поверил в то, что это могло остановить кровотечение.
– Это все ты… – продолжал повторять Антон, как заведенный, буравя Германа испепеляющим взглядом. Поняв бессмысленность своих действий, Герман отнял окровавленные руки от головы спутника. Он больно закусил губу, ничего при этом не почувствовав. Герман был сокрушен. Он расстегнул изодранную куртку Антона, чтобы хотя бы понять, насколько серьезной оказалась его рана… Глаза помутнели от чудовищного понимания того, что значила насквозь пропитанная багровой, хлынувшей вдруг пульсирующим потоком кровью некогда