Про Бабаку Косточкину-2 стр. 31
их на руке не оказалось. Я вспомнил, что подарил часы господину Вонючке.
— Простите за столь позднее вторжение, но к вам меня привели дела неописуемой важности, — кудрявенько сказал я и шаркнул ножкой.
В присутствии этого наиприятнейшего со всех сторон господина мне вдруг захотелось не разговаривать, а изъясняться.
— С-слушаю вас, — сказал Человек-Кактус, усаживаясь на бархан. — Прошу вас, п-присаживайтесь.
Я последовал его приглашению и удобно устроился в горячем сахаре. Ощущение оказалось приятное.
— Скажите, пожалуйста, не видели ли вы моего хомяка? — светским тоном промолвил я. — Он рыженький и с гусарскими усами.
— К с-сожалению, нет, — с мягкой улыбкой отвечал Человек-Кактус. — Вашего хомячка, о Мальчик, я не видел. Но многое о нем слышал.
— Слышали?! — закричал я. — Но что именно?! И от кого?! — я был возбужден и обрадован. — Вы понимаете, ведь я кого только о нем ни спрашивал! Но все как будто в рот воды набрали! Либо помалкивают, либо несут какую-то ерундистику! Какую-то ерундовину! У меня, знаете ли, даже складывается такое ощущение, что у них заговор! — я сделал большущие глаза.
— У кого — у них? — не понял Человек-Кактус.
— Что, простите? — не понял я.
— У кого з-заговор?
— Да у них, у всех! У моих соседей несчастных! В таких жутких условиях мне до конца моих дней Фомы Фомича не найти!
Я вдруг почувствовал, что на мое лицо накатывают слезы. То есть натурально накатывают! Как на берег волны: одна, вторая… четвертая… седьмая… девятая…
Я сам не понял, как разревелся. Просто как девочка расхныкался, да еще и захлюпал носом. Ужас. Мне стало очень неудобно перед Человеком-Кактусом, таким интеллигентным.
Но ничего поделать со своим организмом я уже не мог. Я ревел, припоминая все обиды, горести, недопонимания близких и удары судьбы.
И что я за мальчик такой невезучий! Ну почему, почему, скажите мне, все это, вся эта белиберда и абракадабра свалилась мне на голову? И не когда-нибудь там после дождичка в четверг, а именно сейчас, когда я совсем один! Как перст! Без Бабаки, без мамы, без папы, в конце концов!
Ведь мне даже за помощью обратиться не к кому! Не к кому за утешением сходить!
Бедный я, бедный! Несчастный я, разнесчастный! Ой-ей-ей-ей-ей!..
— Ничего-ничего, в-все образуется, — меня что-то кольнуло в затылок.
Я очнулся и сразу обратил внимание на то, что сижу на кактусе и плачу ему в жилетку.
Мне стало неловко. Извинившись, я слез с него и высморкался. Как ни странно, это помогло.
— З-знаешь, чем люди отличаются от кактусов? — спросил Человек-Кактус.
— Иголками?
Человек-Кактус улыбнулся:
— К-кактусы живут в пустыне, и им хорошо. А
людям в пустоте п-плохо. Людям, чтобы было хорошо, нужны другие люди.
Я подумал, что он, наверное, в чем-то прав. Мне вдруг ужасно захотелось сделать ему что-нибудь приятное, и я рассказал ему стихотворение:
Лежал песок,
Скучал песок
Сто тысяч лет, наверно.
Он был ужасно одинок,
И это было скверно.
Не в радость были песни гроз,
Не в радость — дождь из тучек.
Скучал в жару, скучал в мороз —
Весь мир песку был скучен…
И так еще сто тысяч лет
Хранил бы он унынье,
Но был доставлен к нам чуть свет
И не скучает, вовсе нет,
В песочнице отныне.
Выслушав