Прокаженный стр. 52
затем предложат проделать что-нибудь, к примеру, скомандуют «садись!». И во всем обязательно есть подляна какая-нибудь. Чуть оступился, и тебя опустят. Сколько дохлой рвани малолетней, не выдержав прописки, стало вафлерами — один Бог знает.
Нынче Яхимсон был говорливей обычного, потому как посетивший его с утра адвокат поведал, что трестовский «папа» нажал в обкоме, и оттуда уже был звонок самому главному прокурору. Титов же своего защитника еще ни разу не видел, таскали его только к «сове» — следователю прокуратуры. Когда Рото-Абимо дал прочесть мысли следователя, аспирант от внезапного приступа злобы весь затрясся.
Звали служителя закона Трофимов Сергей Васильевич. Внешне это был совершенно невзрачный человечишка — щуплый, лысый, в очках, за которыми суетливо бегали маленькие глазки. Сам не имел ничего — ни друзей, ни семьи, ни даже нормальной потенции, а была у него только возможность кидать людей за решетку. Он буквально упивался властью. Ощущение полной зависимости подследственного от того, что «нарисуют» в протоколе его маленькие, вечно потные ручонки, наполняло душу Трофимова восторгом и ликованием. Он и взятки-то брал осторожно, с опаской, и в тюрьму попасть боялся гораздо меньше, чем лишиться любимого дела своей жизни…
Обычно Сергей Васильевич любил, чтобы клиент перед допросом «попарился в стакане» . Титова, когда настала его очередь, тоже промурыжили больше часа в тесном, похожем на гроб закуте, и только потом, закурив и обложившись бумажками, принялись мотать ему душу.
Собственно, ничего сложного в деле не было — мокруха налицо, свидетелей полно, все эпизоды легко доказываются. Шик, блеск, красота… Вот только сам подследственный Сергею Васильевичу чрезвычайно не нравился — ведет себя нагло, смотрит вызывающе, будто в самую душу плюет. Не понимает, дурачок, что «сто вторая» на лбу у него светится.
«Вот сволочь косоглазая, не идет на контакт», — поиграв с полчаса в вопросы и ответы, Трофимов поскучнел, нахмурился и написал на протоколе: «От чтения и подписи отказался». Еще немного, чтобы не терять лица, пошелестел бумажками, закурил и кликнул контролера.
В камеру аспирант вернулся такой мрачный, что Яхимсон не сразу подсел к нему, чтобы, как обычно, учить его жизни. Выждал минуту-другую для приличия.
— Теперь следак тебя, как пить дать, погонит на «пятиминутку», — начал он доброжелательно и негромко, — так ты объяви себя Наполеоном там или Навуходоносором, коси, короче, под вольтанутого. Хоть и говорят, что в «доме жизнерадостных» житуха не сахар, один аминазин чего стоит, да все-таки «на луну» не отправят. А так статья у тебя подрасстрельная, в лучшем случае попадешь на «крытку» с таким сроком, что откинешься оттуда прямо на кладбище…
В это время откуда-то из угла послышалось шуршание промасленной бумаги, и в воздухе разлился ни с чем не сравнимый аромат копченостей и чеснока. Это гнилозубый запустил руки в только что полученную «коку» — передачу то есть. Не произнеся ни слова, Титов поднялся, подошел и все также молча вырвал фанерный ящик из его рук. Сразу было видно, что настроение у него ниже среднего…
— Это мое, отдай, падла. — В пальцах гнилозубого блеснула мойка, ее лезвие стремительно рассекло воздух в сантиметре от глаз Титова, тот увернулся и, не выпуская ящика из рук, пнул хозяина в пах. Под настроение — резко и сильно, с хорошей концентрацией.
Гнилозубый,