Прощай, Рим! стр. 241
была не была, повернул ее голову к себе и аккуратненько поцеловал… Совсем растаяла девчонка, прижимается и шепчет: «Пьетро, Пьетро…»
И вдруг в зале включили свет. Кто-то завизжал. Я сначала ничего не понял. Потом огляделся и увидел, что у всех дверей стоят немецкие солдаты в касках. Проверка документов!.. Джулия притянула мою руку к себе и, прикрываясь ридикюлем, вложила в ладонь нож. Я быстренько перепрятал его в рукав. А Джулия лопочет: «Убриако», — головой водит, глаза закатывает, точь-в-точь как наш Сывороткин во хмелю… А-а, понял! Советует мне пьяным притвориться. Тихонько пододвинулись к дверям, чтобы в случае чего выскочить и деру дать. Качаюсь, будто едва на ногах стою, а Джулия вытаскивает из сумки документ и сует немцу. На меня сердито покрикивает, иди, дескать, коли нализался. Но за дверями тоже немец. Останавливает меня. Я толкнул Джулию в одну сторону, ткнул немца головой по подбородку, только зубы, слышу, лязгнули. Кто-то сзади обхватил меня за плечи. Тяжеленный, черт. Я выставил руку назад и полоснул ножом. Сразу же отпустил… Куда податься? Кинулся в сторону и уперся в забор. Хуже, думаю, не будет. Шасть через забор и по узкому переулку — вперед. Жму, не оглядываюсь. Сам не помню, как за город выбрался. С полкилометра отбежал от последнего дома и только тогда сообразил, что дорога-то совсем другая, не наша. Отдышался малость, дал круг в обход всего города. Словом, намаялся, пока к вам, вот сюда, попал…
— Вот это приключение! — восторженно протянул кто-то из молодых.
А те, кто постарше, промолчали, но осуждать Петю никто не стал. Все стосковались по воле, по подвигам, по женской ласке.
5Чуть рассвело, и прибежал Москателли — весь взъерошенный. Нынче он не шутит, не балагурит, как это бывало прежде. Поздоровался и сразу — с чисто южной страстностью — принялся упрекать Леонида:
— Что вы наделали?.. Сколько раз я говорил вам — будьте осторожны. А вы… Эх вы, русские, отчаянные головы…
— Так мы не троглодиты, — спокойно ответил Леонид.
— Я и не обзываю вас пещерными людьми, но надо было подождать.
— А сколько можно ждать? До конца войны?
— Италия переживает тяжелые дни, — горестно вздохнул Москателли, вздернув бровь. — Мельцер, комендант Рима, совсем взбесился. За одного убитого немца десятерых заложников вешает. Начальник римской полиции Пьетро Карузо хоть и итальянец, а от Мельцера не отстает, все смотрит ему в глаза, словно верный пес… Недавно мне начальник здешнего гестапо Шпаак хвалился: «В пансионе Яккарино мы, говорит, самую комфортабельную в мире тюрьму оборудовали. На полу ковры, на окнах шторы, двери лаком блестят. Ни пылинки нигде… В одной, говорит, комнате исповедуем, в
другой — грехи отпускаем, в третьей — к присяге приводим… Сколько ни ори, никто тебя не услышит…»
— Вы что, напугать нас хотите? — удивляется Леонид.
— Не пугаю, а к осторожности зову, компаньо Леонидо, — отвечает с кислой улыбкой Москателли. — Я сам в свое время, еще до войны, испытал прелести такой же комфортабельной тюрьмы. Называлась она «Реджина Чели».
Сережа переводит. Теперь он по-итальянски все понимает и сам говорит очень прилично. Когда он объясняет Леониду, что тюрьма называется «Королева неба», тот с невольной усмешкой качает головой.
— Да, да, — подтверждает Москателли. — «Реджина Чели». Любят итальянцы звучные названия…
— Ну хорошо, синьор Москателли. Вот вы уже побывали в такой