Прощай, Рим! стр. 271
Никиту.
Тот зубами впился в поджаристую, хрустящую корочку и блаженно облизнулся, добравшись до душистого, нежного мяса. Скосил цыганский глаз на Москателли и, продолжая жевать, хмыкнул:
— Язык проглотишь!
— А ты говоришь: картошка! — поддел его Шалва Дидиашвили.
— Не хулите, братцы, родную картошку, — сказал Ильгужа. — Бывало, испечешь на костре…
— Брось, Ильгужа, таким блюдом и в раю, наверно, не потчуют. Браво, товарищ Москателли!
— Правильно, правильно! Едал, бывало, грузинские шашлыки, но по сравнению с этим не то!
— Может, и едал, да на сытое брюхо! — вступился Шалва за кавказскую кухню. — И грузинский шашлык хорош по-своему, и итальянский имеет свои достоинства.
— Нет, не говори, кацо! Попаду домой —
мясо только так буду готовить.
Вкусно, но маловато. А все же полакомились. Запили ароматным, вяжущим во рту вином. Коряков вышел из-за стола:
— Хорошо с вами, но пора на дозор, ребят сменить надо. Пошли, Никита.
С ними ушли еще четверо бойцов.
— Ну-ка, Шалва, затяни «Цицинателу».
— Кацо, знаешь сам, какой у меня голос. Муртазина попросите спеть да на курае сыграть.
— И до него очередь дойдет. Вся ночь наша.
— Кацо, только уговор — не смеяться.
Дидиашвили прополоскал горло вином и гортанным голосом затянул «Цицинателу».
К поющим пересели Петр, Дуэлия и Джулия, которая тихонько бренчала на гитаре, стараясь подобрать аккомпанемент к незнакомым и таким разнообразным, не похожим одна на другую мелодиям.
А на другом конце стола завязался спор. Там сидят итальянцы. У них это бывает: как сойдутся в компании, давай спорить. А о чем — все равно. Например, один говорит, что петух у Дзукере пестрый, а другой сразу же выскочит и возразит: нет — красный! Один говорит, что у жены Фарабулли родинка на правой щеке, а другой на дыбы: врешь, на левой. И разгорается сыр-бор. Гомонят, галдят, потом спохватятся, и выясняется, что у бедной женщины родинка вовсе-то не на щеке, а на подбородке.
Вот и теперь. Порадовались успехам русских войск, перебивая друг друга, поговорили о Киеве, хотя о нем никто, кроме Грасси, ничего толком и не знал. А тот сидел себе, помалкивал, лишь изредка перекидывался словечком с Ильгужой, который тоже был не из разговорчивых.
Поскольку Киев был далеко, спор принял другое направление. Каждый стал хвалить город, где он родился или когда-то жил или мимо которого ему случилось проезжать.
— Венеция — жемчужина Италии!
— А Неаполь — сапфир! Солнце, лазурь, море, Везувий!..
— Там у вас миллионеры да бродяги. Тунеядцы одни, а Милан — кузница Италии.
— Хо! Милан… — не вытерпел и Грасси. — Милану твоему всего тысяча шестьсот лет, а вот нашей Генуе — две тысячи триста! И нигде не было больше таких славных мореплавателей, как у нас.
Зашумели вовсю монтеротондовцы. Бьют в грудь кулаком, кричат:
— А Риму две тысячи семьсот девятнадцать лет! — Они считают себя в некотором смысле жителями столицы Италии. Ну да, от них до Рима рукой подать.
Наконец поднялся застенчивый парень — пастух из имения Фонци. Видимо, тоже кровь заиграла, захотелось постоять за честь своего родного края.
— А знаете, какой город лучше всех других городов Италии? Не знаете?.. Сиена!
В ответ раздался дружный хохот:
— Сиена? Забытая богом и людьми провинциальная дыра. Захолустье!
Однако парень из Сиены не хочет сдаваться, тоже повышает голос:
— Во-первых, в Сиене самые гостеприимные люди в Италии. Не верите? Езжайте