Прощай, Рим! стр. 297
не растерялась, шмыгнула обратно в комнату, нарядила Антона в пахнущую лошадьми и навозом одежду Доменико, нахлобучила ему на голову широкополую деревенскую шляпу. Потом разбудила трехлетнего сына своего Фаустино и что-то зашептала ему. Малыш оказался понятлив, замотал головой:
— Си, си…
С малышом на руках Антон смело проходит по коридору и настежь распахивает наружную дверь.
— Хальт! — орет часовой, вскидывая автомат.
— Папа! — верещит Фаустино и, обняв Таращенку за шею, пускается в рев.
Часовой машет рукой. Иди, дескать. Антон проходит за конюшню, шагает на луг, где пасутся овцы, и, отдав мальчика Амалии, которая нагоняет его около ущелья, низом, через ручей и развалины мельницы, благополучно возвращается в отряд.
— А Никиты почему не видать? — спрашивает Ильгужа про Сывороткина, золотоискателя и зубоскала. — На задании? В дозоре?
Наступает неловкое молчание. Кто-то, желая свернуть разговор на другое, спрашивает, нет ли у колесниковцев курева получше, другой принимается рассуждать о положении на фронтах. Но от ответа на вопрос Муртазина все равно не отвертеться. Не хочется, а надо говорить.
— Проглядели, не смогли удержать молодца, — с горькой усмешкой сказал Антон.
— Да чего ты все так переживаешь? — перебил его Коряков. — Не под уздцы же его днем и ночью держать. И без того мы с ним столько цацкались, на каждом шагу одергивали. Если нет совести у человека, своей ему не одолжишь.
— Все равно, и мы виноваты. Нас много, а он один, и сила была за нами.
— Горбатого могила исправит. Если он от роду такой, хоть в муку его смели, толку не добьешься.
— Что же все-таки случилось? Почему скрываете?
Поморщился Антон, но обстоятельно рассказал, как было дело.
Две-три недели тому назад в Монтеротондо пошел слух об удальце по имени Дзанго. Будто бы он явился из Северной Италии, чтоб установить связь с партизанами, действующими в окрестностях Рима. Нахвалиться не могут им. И богатырь он сказочный, и смельчак отчаянный. Средь бела дня врывается к богатым помещикам или торговцам. Хозяева визжат, как поросята под ножом, а он реквизирует их добро вроде бы для благих целей. Говорили даже, что он взломал сейфы в каком-то крупном банке, забрал уйму денег и ценных бумаг. Понятно, народная молва любит из мухи делать слона. Большинство итальянцев было склонно преувеличивать «подвиги» парня, а находились и такие, что рассказывали о них чуть ли не с восторгом, однако руководителей подполья не на шутку встревожила деятельность этого мародера. Тень падала на всех партизан. Рассудили, что его надо изловить и наказать. Но Дзанго, словно привидение, утром вынырнет там, в полдень появится тут, а ночью пирует и веселится где-то в
совершенно неожиданном месте. Наконец павлин наш, почувствовав, что ему того гляди могут выдрать перья, решает заручиться поддержкой русских. В один прекрасный день он посылает к Таращенке своего «адъютанта».
— Команданте Дзанго хочет встретиться и посоветоваться с вами, — говорит тот, отозвав Таращенку в сторону.
Антон некоторое время колеблется: идти или не идти на это? — и назначает место и время встречи.
— Завтра вечером, в восемь. Около трех оливок на винограднике, — говорит Таращенко «адъютанту» и спешно посылает в Монтеротондо связного, чтобы сообщить подпольщикам о предстоящем свидании.
Дзанго является в условное место. Это смуглый большеглазый молодчик лет под тридцать. Сразу видать, парень битый, прожженный. С