Просто вдвоем стр. 340
я, падая рядом, и вздрогнул. Она встрепенулась вместе со мной.
«Я люблю тебя», – подумал я, но в ответ ничего не услышал.
* * *Ее пальцы скользили по лепесткам розы, вытатуированной у меня над сердцем.
– Мою маму звали Розмари. Или просто Роуз… – сказал я, глядя в потолок.
– Ты это сделал в память о ней?
Я кивнул, не поднимая головы от подушки:
– Да. И стихотворение, которое на левом боку. Его она написала. Для папы.
Когда Жаклин коснулась четырех чернильных строчек, по мне пробежала дрожь.
– Она была поэтессой?
– Иногда. – Сверху мне улыбнулось мамино лицо. Я не помнил, к какому моменту относился этот образ, но бережно хранил его, как и все, что осталось от мамы. – Но вообще-то, она была художницей.
Жаклин сказала, что гены художника сочетались во мне с инженерной частью. Я мысленно нарисовал соответствующую картинку и рассмеялся, спросив, какие же именно части моего тела считать инженерными.
Она поинтересовалась мамиными картинами. Я сказал, что кое-какие из них висят в доме Хеллеров, поскольку мои родители дружили с Чарльзом и Синди. Эти работы я мог ей как-нибудь показать. Остальные хранились на хеллеровском и отцовском чердаках.
Потом Жаклин начала расспрашивать о многолетних взаимоотношениях Максфилдов с Хеллерами. Я сперва счел это простым любопытством.
– Они были действительно очень близки. Раньше.
«Раньше…» Это незамысловатое слово не могло выразить всего, что я потерял, когда линия моей жизни переломилась и меня перебросило из «до» в «после». Между ними был непроницаемый занавес, и я не мог его отдернуть. Не мог увидеть маму, не мог до нее дотронуться. Услышать ее голос.
– Лукас, я должна тебе сказать одну вещь, – неловко произнесла Жаклин.
Я повернул голову и, глядя ей в лицо, выслушал признание: она захотела узнать, как умерла моя мама, и решила поискать в Интернете некролог.
Я прекрасно знал, какой ответ выдала на этот запрос система. Мой вечный кошмар, от которого я не мог очнуться. Мое сердце похолодело, как камень, мне стало тяжело дышать.
– Ты нашла ответ?
– Да, – прошептала она.
Жалость. Вот что выражал ее взгляд. Я лег на спину. В глазах защипало при мысли о газетных статьях, которые она прочла. Наверно, продравшись через все эти факты, она увидела мою роль. Мою вину.
Я попытался взять себя в руки и как-то переварить случившееся. Подробностей тех событий не знал до сих пор никто, кроме Хеллеров и отца. И я ни с кем о них не говорил. Как можно сказать о том, о чем даже думать невыносимо?
Я пребывал в оцепенении, когда до моего мозга донеслись следующие слова Жаклин: она расспросила обо мне Чарльза.
– Что?
– Извини, если я вторглась туда, куда не должна…
– Если? Что ты хотела от него услышать? Разве в газетах не достаточно кровавых подробностей? Тебе хотелось чего-нибудь еще более ужасающего? Или более интимного?
Я вскочил с кровати и натянул джинсы, кожей почувствовав резкость собственного голоса. Он был подобен льду, похож на бритву. Запястья горели. Я не помнил, чего я наговорил Жаклин, какие детали впервые раскрыл под влиянием боли и негодования. Но это было не важно. Она и без меня все знала.
Я сел, тяжело дыша, и взялся за голову. В моей памяти стал оживать