Просто жизнь: Повести и рассказы стр. 49
Захотелось пожаловаться на свою директорскую участь, но Василий Иванович подумал: «Петька еще сосунок, не поймет».
3К вечеру дождь усилился. Анна Григорьевна то и дело повторяла, что будто чувствовала это, успела всю картошку перебрать и подсушить. Они рано поужинали. Петька пододвинул к себе керосиновую лампу, снова стал читать.
— Ослепнешь, — сказала мать.
Он неохотно отложил книгу, сладко зевнул. Василий Иванович разулся, снял шерстяные носки, воровато швырнул их к печке.
— На боковую?
Анна Григорьевна посмотрела на часы.
— Только девять.
Василий Иванович удивился:
— А я думал — ложиться пора.
Петька пошатался по комнате, подошел к окну, радостно объявил:
— Снег!
Анна Григорьевна снова вспомнила о картошке. Василий Иванович тоже посмотрел в окно. Снег был густой, мокрый.
— Глянь-ка, Нюр, как сыплет.
— А чего глядеть-то? — сказала Анна Григорьевна. — Завтра придется катанки вынимать.
— До настоящих морозов еще далековато, — возразил Василий Иванович.
— Год на год не приходится. — Анна Григорьевна помолчала и добавила, что Петька сильно вытянулся и, наверное, тулупчик, который он носил, уже не налезет на него.
— В моем ходить будет, — проворчал Василий Иванович.
— А ты как же?
— В осеннем побегаю. Поддену безрукавку — в самый раз будет.
— Простудишься.
— И не думай про это! Меня никакая хворь не берет.
Анна Григорьевна ласково улыбнулась, покрутила головой.
Василий Иванович наморщил лоб, сердито кашлянул.
— Не слыхала, Нюр, привез Алексей Николаевич катанки или нет?
— Не слыхала.
— Беда с этим москвичом! По грязи в полуботиночках шлепает. И пальтишко, видать, только одно — демисезон. Привык так по своей Москве бегать. Катанки небось не привез. Обморозится, а нам — лишняя морока.
— Без катанок не перезимуешь, — согласилась Анна Григорьевна.
Василий Иванович помял рукой подбородок.
— Придется председателю сельпо поклониться… Какой размер у нашего москвича, как полагаешь?
Анна Григорьевна приложила палец к щеке.
— Должно быть, по росту.
— Самые большие попрошу! — сказал Василий Иванович и удовлетворенно посопел.
Петька снова подошел к окну.
— Валит и валит.
— Это хорошо, — одобрил Василий Иванович. — Скоро на лыжи встанем.
Петька метнулся к двери.
— Куда? — остановила мать.
— На чердак. За лыжами!
— Там же темно.
— А у меня вот. — Петька показал карманный фонарик, проверил, не села ли батарейка.
— И мои тащи! — распорядился Василий Иванович.
Зиму он любил. Когда удавалось выкроить свободный денек, брал ружье, уходил с утра в тайгу. С пустыми руками никогда не возвращался. Но не только охота привлекала его. Нравилось идти на широких, коротких лыжах по рыхлому снегу, вслушиваться в чуткую тишину. Часто останавливался, растирал нос, лоб, щеки. А как радостно было вернуться с прогулки в жарко натопленную избу! Анна Григорьевна бережно принимала уже окоченевшую тушку, говорила: «Вот и ужин». В прошлом году он наткнулся на шатуна, свалил его двумя меткими выстрелами. В тот же день взял в колхозе лошадь, поехал вместе с Петькой за добычей. Сын счастливо улыбался, смотрел на отца как на героя.
Прислушиваясь к доносившимся с чердака шорохам, Василий Иванович предвкушал прогулку на лыжах и вдруг вспомнил, что так и не свозил учителей в грибное место, хотя и обещал, почему-то решил, что когда-нибудь Ветлугин припомнит ему это, стал думать о предстоявшем объяснении с ним, прикидывал, что скажет он сам и что ответит ему молодой учитель. Как только Петька принес лыжи, успокоился,