Библиотека

Просто жизнь: Повести и рассказы стр. 665

Размер шрифта
-
+
Тема

выскальзывают они из хмельной башки, как птички из распахнутой клетки. А у меня на душе кошки скребут: теперь ни Зойки, ни Маруси.

— Пей-ешь, служивый! Веселися! — вразнобой галдят гости.

— Штрафную ему! — командует старший сержант и — цап огромной ручищей, к стали, железу привыкшей, невесту свою — Марусю Новикову.

Вертит головой она, стесняется: непривычная еще к этому — молодая, глупая.

Весело булькают самогон и бражка, лежат на блюдах деревянных и тарелках с голубыми ободочками соления разные и мясо вареное: ешь-пей — не хочу!

Мясо — это хорошо, мясо я люблю — на фронте с харчами по-разному было: когда густо, когда пусто.

— Горькаа!

— Гоорь-каа!

Кажется, рухнет изба от этих криков. Все довольны, всем хорошо — мне плохо. И не только мне. Смотрят на Марусю завистливо девки грудастые, заневестившиеся. Да и как не смотреть, не завидовать, когда повезло Маруське: и двух месяцев после школы в девках не просидела — выскочила. За пять дней окрутила-околдовала старшего сержанта Коровкина Василь Архипыча. Погулять всласть и то не сумел воин бравый. Везучая она, чтоб пусто ей было!

Тычет вилкой щербатой в соленый груздь Петр Тимофеевич, Марусин учитель. Дрожит рука — не слушается. Скользит по тарелке груздь, не хочет на вилку лезть.

Плохо в этом году с грибами — сушь одолела. А без грибков какое питье? Для Петра Тимофеевича закусь самая лучшая — грибки, особливо белые. Но белых нет. Если, бог даст, дожди пойдут — будут. А пока, Петр Тимофеевич, не обессудьте.

Гоняет учитель груздь по тарелке, в глазах хмельных — слезы. Эх, Маруся, Марусенька, голова твоя дурья, что отчудила-выдумала? Прощай теперь консерватория и успех, который прочили тебе. «Нет, — окрыляет себя надеждой Петр Тимофеевич, — не дам гибнуть таланту! Я для нее все одно что отец родной».

Верно, ценит Петр Тимофеевич Марусю, верит в нее.

— Повезло Василию, — задумчиво бормочет Петр Тимофеевич и отправляет в рот стопку, так и не поймав грибка.

— Это кому повезло? Ваське? — Архип Фомич Коровкин, отец жениха, тут как тут на дыбки. — Не ему повезло, а ей. Пущай всю жизнь бога молит, что моему сыну приглянулась.

— Голос же у нее!

— У всех голос.

— У нее не такой! Она в Большом театре петь будет.

— То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет.

— Будет! — бухает кулаком по столу Петр Тимофеевич. — Если, конечно, жизнь вы ей не поломаете.

— Эка куды хватил! — кривит губы Архип Фомич. — А учитель еще. Нешто мы без понятия — пущай поет.

— Знаю я тебя. Для тебя главное — хозяйство.

— Верно! — соглашается Архип Фомич. — Хозяйство кормит-поит. А песни играть — не велика хитрость. У нас, почитай, полдеревни поет.

— Да ведь не так же!

— Может, и не так, — запускает руку в густую, посеребренную сединой бороду Коровкин-старший. — Но хозяйство — это хозяйство. Мне надоть, чтобы сноха дело делала, а песни — это потом.

— То-то и оно! — вздыхает Петр Тимофеевич и роняет на стол отяжелевшую от вина голову.

А Коровкина-старшего на разговор тянет. Пьяно дыша мне в ухо, он кричит:

— Гляди, служивый, какой сын у меня, а? Весь в отца — добытчик!

Что верно, то верно: сын у Коровкина-старшего — хозяйственный малый. Три чемодана, перетянутых

ремнями,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.