Просто жизнь: Повести и рассказы стр. 667
девки и бабы. Давненько не гуляли так — с весны сорок первого.
Старший сержант губы развесил — рассказывает про свои фронтовые дела:
— Я фрицев этих уложил — не сосчитать.
Цветет Архип Фомич:
— Вона какой сын у меня — герой!
— Мог бы и Героя схватить — промашка вышла.
— Кака така промашка?
— Да так…
— Э-эх! огорченно крякает Архип Фомич и думает: «Кабы пришел Васятка с геройским званием, понаделали бы мы делов. Герою все можно. Их не густо, Героев-то. Ну да что там! Хорошо, что непокалеченным вернулся. И грудь, между прочим, не пустая. Вона сколько у него орденов и медалей. Не то что у того длинного, на дармовщину охочего».
А я все ем. Вкусная штука, черт побери, мясо с малосольными огурцами! Вот только хлеба маловато. Всего по двести граммов зерна пока еще выдают в этом колхозе на трудодень. Теперь побольше будет.
— Пей! — льется, расплескиваясь, мутноватый самогон.
— После-дний но-нешний де-не-чек гу-ля-ю с ва-ми я, друзь-я… — выкрикивает Коровкин-младший. — Прощевай, моя жизнь, холостая, вольная!
— Не женился бы, коли воли жалко, — усмехается высокая деваха с глазищами как небо, с пышной косой, небрежно брошенной на грудь.
Смотрю на нее: «Красавица!»
Деваха переводит взгляд на меня и глядит так, что глаза мои сами в стол упираются.
Другие девки
тоже на меня смотрят, словно прикидывают что-то. А что прикидывать-то? Я человек городской, к плугу-косе не приспособленный. Мне Зойку надо — одну ее! Я бы всех этих девах, вместе с Марусей в придачу, за Зойку бы отдал. Я бы ей все простил. Но Зойка сейчас, наверное, с мужем целуется.
— Чего зажмурился, браток? Пей! Веселися! — Крутит старший сержант корявыми пальцами колесики трофейного приемника. Хрип. Треск. Зеленым немигающим глазом смотрит приемник на нашу русскую свадьбу, где и выпить умеют, и поесть — было бы что.
— Ти-ха!
Прорывается сквозь треск голос Левитана. Указ читает. Еще одна демобилизация. Вот и мой черед.
— Па-падаешь? — спрашивает Коровкин-младший.
— Ага.
— Па-здравляю! Давай по этому случаю еще по одной дернем! Налетай, девки, жених объявился!
Смотрят на меня девки.
— Молодой еще, — говорю. — Погулять надо.
— Пра-вильнаа! — соглашается старший сержант.
Льется-расплескивается самогон. Тает на тарелках мясо. А солений еще много — до утра закусывать хватит.
— Пей! Веселися!
Куда там! Спит, положив на стол худые руки, Петр Тимофеевич. Прикорнул на сундуке Архип Фомич. Спит Федька, прижавшись щекой к трофейному аккордеону, даже во сне думает: «Три шкуры спустит Архип Фомич, если поломаю». Тянут хмельными голосами песни бабы и девки — кто про что. Все кругом пьяны — только мы с Марусей трезвые. Не совсем, но все ж.
Лежит на столе чей-то кисет, набитый самосадом. Сворачиваю себе самокрутку, неумело сворачиваю — первый раз в жизни. Оглядываюсь — где спички?
— Нате! — Маруся кидает мне через стол коробок.
Выхожу на крыльцо. Тишь. Благодать. Холодком тянет.
Скрипит дверь — Маруся.
— Душно в избе.
— Душно.
— Я думала — вы курящий.
— Не ошиблась.
— Неправдочки.
Вижу Марусины глаза — черные, блестящие. Запах тела чувствую. Но ничего не попишешь: на чужой каравай, как говорится, рот не разевай.
— А ведь я писала вам, — говорит Маруся.
Я молчу.
— Почему не отвечали? — продолжает допытываться она.
— Не мог, — хриплю. — Служба!
— Если бы вы пораньше приехали бы, — задумчиво