Просто жизнь: Повести и рассказы стр. 678
все одно что отец родной».
Верно, ценит Петр Тимофеевич Марусю, верит в нее.
— Повезло Василию, — задумчиво бормочет Петр Тимофеевич и отправляет в рот стопку, так и не поймав грибка.
— Это кому повезло? Ваське? — Архип Фомич Коровкин, отец жениха, тут как тут на дыбки. — Не ему повезло, а ей. Пущай всю жизнь бога молит, что моему сыну приглянулась.
— Голос же у нее!
— У всех голос.
— У нее не такой! Она в Большом театре петь будет.
— То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет.
— Будет! — бухает кулаком по столу Петр Тимофеевич. — Если, конечно, жизнь вы ей не поломаете.
— Эка куды хватил! — кривит губы Архип Фомич. — А учитель еще. Нешто мы без понятия — пущай поет.
— Знаю я тебя. Для тебя главное — хозяйство.
— Верно! — соглашается Архип Фомич. — Хозяйство кормит-поит. А песни играть — не велика хитрость. У нас, почитай, полдеревни поет.
— Да ведь не так же!
— Может, и не так, — запускает руку в густую, посеребренную сединой бороду Коровкин-старший. — Но хозяйство — это хозяйство. Мне надоть, чтобы сноха дело делала, а песни — это потом.
— То-то и оно! — вздыхает Петр Тимофеевич и роняет на стол отяжелевшую от вина голову.
А Коровкина-старшего на разговор тянет. Пьяно дыша мне в ухо, он кричит:
— Гляди, служивый, какой сын у меня, а? Весь в отца — добытчик!
Что верно, то верно: сын у Коровкина-старшего — хозяйственный малый. Три чемодана, перетянутых ремнями, приволок с войны. Кроме чемоданов радиоприемник привез, аккордеон в футляре и еще много чего. Мог бы кровать двуспальную, львиными мордами украшенную, захватить, только как провезешь ее, кровать-то, большая она, тяжелая, одним словом, буржуйская.
Взвизгивает гармошка. Хромоногий Федька жарит вальсы и польки. Федька для девах — утеха. И не то плохо, что хромоног и конопат он, в другом беда — неспособный.
— Слышь-ко, Архип Фомич, — говорит Федька, — дай-ко аккордеончик трофейный испробовать — какой
на голос он?
— И не думай! — пугается Коровкин-старший. — На своей жарь.
— Дай-ко, — нудит Федька.
— Сказано: нет!
— Дык у вас никто не играет! Будет лежать ни себе, ни людям.
— Пущай лежит. Эта штуковина больших денег стоит. За нее шесть тыщ взять можно, а ежели с умом, то и все восемь.
Маруся наклоняется к жениху и что-то шепчет ему на ухо.
Пьяно икнув, старший сержант командует:
— Вынай аккордеон, батя! Пущай поиграет человек, ежели хотит.
Архип Фомич кидает на сноху недобрый взгляд и, кряхтя, снимает с шифоньера аккордеон:
— Осторожней! Вам, чертям, чужое добро испоганить — плюнуть раз.
Горит-сверкает перламутром аккордеон. Глядите, люди, какой трофей привез с войны старший сержант Коровкин Василь Архипыч!
Федька пробегает пальцами по клавишам:
— Хорош!
Расплывается в улыбке Коровкин-старший, а в глазах испуг: не покорежили бы, не поломали бы.
— «Барыню»!
Каку таку «барыню»? Пущай невеста споет: учитель все уши прожужжал — голос у нее.
— Просим!
— Просим!
Маруся взглядывает на меня, словно спрашивает: «Помните, как я пела в госпитале?» Я подтверждаю кивком — помню.
— А ну, ти-ха! — горланит старший сержант. — Моя жена петь будет.
Плывет по избе, вылетая в распахнутые окна, песня — хорошая, задушевная песня, про любовь, про разлуку, про женскую долю. Голос Маруси — густое контральто: хоть сейчас в Большой