Прыжок в ледяное отчаяние стр. 102
были похожи на адекватные. Ушлый адвокат вытащил после сорокавосьмичасового задержания своего подопечного. До перевода дневника Виктории у Стрижова как бы и не существовало мотива, а сам подозреваемый клялся, что ни о каком доведении до самоубийства Лизы и речи не шло. С другой стороны, и алиби на момент убийств у историка не было. Самым подозрительным выглядела отмена занятий двадцать пятого, в момент гибели тещи. Зубного Олег не посещал, к Марине не ездил, как отчетливо слышал Влад. Но подслушанный разговор к делу не пришьешь, а показания Архиповой — пожалуйста. И девушка с пеной у рта доказывала, что «Олежка отдыхал у нее двадцать пятого днем, потому что ему нездоровилось».
— Что же ты его не припер к стенке тогда, не заставил признаться, когда подслушал разговор в институте? — Епифанов, сидя за рабочим столом, болтал ложкой в чашке, размешивая шесть кусков рафинада в кофе.
— Сплоховал. Каюсь. Думал, под воздействием общего прессинга и обличений Сверчкова стена падет. — Влад сидел напротив майора и дул на кофе, в который больше трех кусков сахару класть не мог. Раньше вообще пил несладкий, теперь вот приучался к приторному. Но таких высот, как Алексей Алексеевич, достигнуть, пожалуй, не смог бы никогда: на четвертом куске от кофе выворачивало челюсти.
— Ох, манера у тебя, Загорайло, выражаться, — Епифанов поцыкал зубом. — Как бы это поточнее выразить. Как у уволенного трагика! Во, точно.
— Почему уволенного? — прыснул Влад.
— Потому что действующему актерства хватает на работе.
— Так это и есть часть моей работы. Я ее воспринимаю как искусство! Как служение прекрасной Фемиде — родственнице, в некотором роде, Мельпомены.
— Ну-у, понеслась душа в рай. И этот мне с греками голову морочить будет. — Епифанов отмахнулся от Влада, закрывая тему.
— Сколько с этим переводом еще валандаться? На дневник Михайловой вся надежда.
Оперативник хлопнул себя по лбу:
— А вот главного-то я и не сказал! Готовый перевод должен вот-вот прийти мне на почту от коллеги. Правда, я подумал, что все это откладывается до завтра — ведь до компьютера я доберусь лишь поздно вечером.
— Ну, арти-ист! — возмутился Епифанов. — У нас же тут, в столицах, компьютеров не имеется. Ну как же. Знаете, Владислав Евгеньевич, это уже просто непрофессионально. Давай, влезай в почту и пересылай мне текст. И оригинал! Завтра же чтобы оригинал был у меня на столе.
Влад сник и, буркнув «есть», сел к епифановскому компьютеру.
В этот момент зазвонил рабочий телефон следователя. Алексей Алексеевич сосредоточенно выслушал говорящего и горячо поблагодарил, после чего обратился к Загорайло:
— Ваш приятель — предприимчивый консьерж Василий Николаевич Тутышников, сиречь домушник Иван Николаевич Береговой, приказал долго жить. Нашли его в Подмосковье с раной на шее. Били сзади, хлебным ножом с волнистым краем.
Влад резко повернулся к следователю.
— Но в убийстве «из корыстных» уже сознался рецидивист-карманник. Он приютил беглого Берегового, но не вынес, видать, близости награбленных сокровищ.
— И велики сокровища?
— А вот это я уже не уточнял.
Епифанов встал, потягиваясь.
— Сравним, конечно, нож и рану Мячикова, но… вряд ли…
— Вряд ли, — согласился Влад и, постучав по монитору пальцем, значительно изрек:
— Потому что у нас, похоже, высвечивается совсем другой подозреваемый.
— …Иулия, идите, чайку попейте. — Послушница Елена, крупная, румяная, в необъятном черном ватнике и в