Библиотека

Прыжок в ледяное отчаяние стр. 104

Размер шрифта
-
+
Тема

особая жизнь.

Люшу приняли тепло. С расспросами не лезли. Мать Нина — келейница настоятельницы, высокая, с асимметричным, но милым, улыбчивым лицом, обняла Иулию при встрече, провела в сестринскую трапезную. Дала время поплакать, собирая на стол: чай, монастырский мед, постные коврижки. Стояла середина Великого поста, и еда готовилась предельно аскетичная: каша с овощами, щи, фасоль. Благочинная монастыря — мать Капитолина — худенькая инокиня в очках, серьезная, прячущая отзывчивость за внешней сухостью, распорядилась, в отсутствие настоятельницы, уехавшей по благословению владыки на несколько дней в Печоры, трапезничать Иулии с сестрами, а не с паломницами. Трудниц постом всегда хватало, но общение с богомолками было бы для сыщицы в тягость. Глядя на застывшее, серое лицо Люши, которую сестры помнили деятельной и задиристой, все понимали, что женщине нужно побыть наедине с собой. И Богом. Который все управит.

Мать Капитолина предложила выбрать из двух послушаний: кухня или чистка дорожек. Сторож Дорофеич, маленький старик-калека с отмороженными стопами, который следил за порядком во дворе, преставился Рождественским постом. Умер тихо, со сложенной для крестного знамения рукой. Тромб. Люша, не раздумывая, выбрала работу на улице. Ей выдали куртку, рукавицы и скребок с лопатой. С семи до девяти трудница отстаивала Литургию, ела и шла трудиться. За три дня паломница не сказала и пяти фраз. И внутренняя болтовня почти утихла к исходу среды. Когда послушница Елена позвала Юлю пить чай перед вечерней службой, та видела перед собой лишь ледяное крошево, а не Танечкин оскал, и тихонько выпевала «Иже херувимы», а не вышептывала Саше грозные, но жалкие слова, которых после стыдишься долго, краснея наедине с собой.

Чай сестры пили вразнобой, кто когда мог, поэтому это не носило обязательной строгости монастырской трапезы: степенной, с чтением святых отцов. Проговорив про себя «Отче наш» и «Богородицу», повернувшись к иконе Спаса, Люша присоединилась к чаевничающим: матерям Анне и Зинаиде. Инокиня Анна — высокая, с резкими чертами лица, лет

пятидесяти пяти, отличалась медлительностью, напевностью речи и особым выговором. В миру она работала экскурсоводом краеведческого музея. Мать Зинаида, напротив, была маленькой, сухой и подвижной, с привычкой поминутно кивать носатой головой, будто клевать. Возраст ее определить Люша не могла. Когда Зинаида читала часы перед службой дребезжащим голоском, казалась семидесятилетней старушкой, когда драила пол в храме — пятидесятилетней «ягодкой».

— Как, Юлечка, не слишком тяжело послушание? Я, признаюсь, больше пяти лопат снега кинуть не могу. Валюсь в сугроб, — широко улыбнулась Анна. Она пила чай с лимоном из блюдечка.

— Ничего. Молодая вон, бойкая, — намазывая варенье на хлеб, кивнула Люше Зинаида.

— Бери-ка калинку. Блеск, а не варенье, мать Татьяна наварила! Ни горечи, нифе-фо, — Зинаида откусила щедрый ломоть.

— А мы вот с матерью углубились в дебри психологические, соотнося проблему медицинского характера с догматической позицией Церкви о грехе. Все это взаимосвязано, но вот я берусь утверждать, что современная наука может стать подспорьем в решении личностных психологических проблем, а мать Зинаида науку отметает с порога.

— И ничего не с порога! Медицина твоя лишь так, по верху мажет. Как это все говорят? Во! Симптомы снимает. А корень остается. Грех-то не исповедан, не вырван, значит — он в тебе втихомолку, задавленный действует. А потом ка-ак жахнет! — инокиня звонко хлопнула по

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.